Яма - Эуджен Барбу

все новые рабочие. Кое-кто подвыпил, опрокинул-таки по маленькой — ведь праздник! Некоторые подбрасывали шапки, услышав об окончании забастовки. К полудню появились шагавшие между двумя рядами жандармов делегаты. Стамате пытался вырваться из их окружения.

— Прочь, мы же не заключенные!

— Уважай гражданские права! — крикнул кто-то полицейским.

Делегатам освободили проход, и солдаты вернулись на свои места.

Рабочие навалили груду камней, чтоб делегаты могли встать повыше и говорить.

— Братцы! — начал Стамате, еле удерживаясь на скользких камнях. — Наша забастовка удалась. Работу начнем в три часа, а до тех пор мы должны следить, чтоб ни один вагон не вышел из депо. Хозяева смогли найти несколько подонков и хотят их использовать как провокаторов. Мы должны сорвать эти замыслы, иначе завтра-послезавтра нас могут уволить…

— Правильно, пошли в депо! — закричал Кристаке, почуяв новую угрозу.

— Идти в полном порядке, не поддаваться на провокации! — кричал Стамате, слезая с каменного возвышения.

Толпа надвинулась на шеренгу солдат. Навстречу вышел офицер. Он беспокойно крутил металлические пуговицы шинели, которую развевал ветер. Свежевыбритое лицо его покраснело от мороза. Еще издали он крикнул:

— Стой, куда идешь?

У него был тоненький, едва слышный голос.

— В депо!

— Назад, есть приказ не пускать!

Оттолкнув кого-то, Кристаке пробился вперед:

— Вы слышите? Приказ. А кто дал такой приказ? Забастовка кончилась. Мы хотим выйти на работу, каждый должен заступить в свою смену…

— Арестую! — взвизгнул офицер, словно напуганный этими словами.

Толпа теснила солдат к высокому забору депо. Они отступали шаг за шагом. Рабочие же надвигались решительно и молча. Офицер растерялся, не зная, что предпринять.

— Сомкнуть ряды! — скомандовал он, ничего больше не придумав.

Дойдя до железных ворот, Стамате остановился.

— Будем ждать здесь, теперь без нашего ведома не выйдет ни один вагон…

Из-за угла показался отряд полиции. Сблизившись с толпой, полицейские рассредоточились. Снова наступило молчание. Кристаке увидел, как распахнулись большие ворота — внутри под навесами стояли вагоны. Оттуда раздавались трамвайные звонки.

— Они выходят! — закричал Стамате.

— Нужно им помешать, братцы!

У ворот рядом с цементным столбом встал высокий худой стрелочник.

— Не пускайте их, черт побери!

Он схватил камень и стал размахивать им над головой.

— Если они только посмеют — разнесу вагон, — пригрозил он.

Воздух загудел от голосов. Сопротивление росло. Рабочие не могли допустить, чтоб их обманули. Две недели они голодали, а теперь предатели хотят опередить их и вывести вагоны на линию…

Солдатам дали команду. По мостовой застучали приклады. Перед строем появился только что прибывший капитан. В руке, обтянутой лайковой перчаткой, он держал лист бумаги и громко читал.

— Что там бормочет этот хлюст? — спросил Кристаке.

— Тише, мы тоже хотим услышать…

Стоящие позади продолжали шуметь. Они ничего не понимали.

— Видно, готовятся стрелять в нас! — шепнул кто-то с опаской.

— Пусть стреляют, им не впервой!

Стамате успокаивал толпу:

— Не волнуйтесь, им незачем стрелять, наши условия приняты управлением. Мы только должны не допустить выхода вагонов.

На линию во дворе депо выехали два трамвая. Рабочие заволновались:

— Назад! Назад!

Капитан приказал солдатам:

— Разогнать толпу!

Дрожа от ярости, он хлопал себя по бедру снятой с руки перчаткой. Кристаке сделал Стамате знак: «Чего ждать? Мы не должны дать им выехать…»

И шагнул вперед, стукнув своей деревяшкой. Его охватила жажда бунта. Он еще на фронте получал зуботычины от фельдфебеля за свое упорство. Был бы он посильнее, придушил бы этого франта с раскрасневшимся на морозе лицом.

Солдаты двинулись с винтовками наперевес. Дело принимало серьезный оборот. Стамате хотел подойти к стрелочникам, но один из них, тот, что держал в руке камень, швырнул его в середину строя. Раздался крик и удар камня о мостовую. В задних рядах коротко хлопнул выстрел.

— Они стреляют, стреляют! — испуганно взвизгнул кто-то.

Столпившихся на тротуаре прохожих и зевак словно ветром сдуло. Полицейские кинулись избивать бастующих резиновыми дубинками. Рабочие в замешательство сбились у ворот депо. Отступившие было солдаты ринулись теперь в толпу, опуская приклады на головы, Кристаке почувствовал, что кто-то сорвал с него шапку. Он не успел пригнуться и получил удар прикладом в плечо, его понесла напирающая сзади толпа; он еще успел увидеть Стамате, который дубасил кого-то по спине, и упал прямо под ноги жандармам. В ярости он хотел пробиться вперед, полз с трудом, локтями прокладывая себе дорогу; треск выстрелов не испугал его. Полицейские старались открыть большие железные ворота. Уже не слышно было нервных команд офицеров. Злые выкрики рабочих заглушали все.

— Не пускать их, не пускать! Сюда, на помощь!

У железной решетки, сквозь которую были видны вагоны, Кристаке схватил за горло какого-то полицейского комиссара. Тот занес резиновую дубинку. Кристаке несколько раз с размаху ударил его, тот упал.

Кругом молча дрались. Стамате исчез. Пытаясь выехать со двора, предостерегающе прозвонил первый вагон. Сквозь запотевшие окна ухмылялся молодой парень. Кристаке нагнулся, поднял кусок грязного, покрытого мазутом льда и, швырнув его через решетку, попал в окно трамвая. Послышался чей-то крик, кто-то приподнял Кристаке сзади и швырнул на землю.

Ворота приоткрылись. В толпе завопили:

— Не пускайте, братцы!

Брань, глухой удар прикладом. Кто-то свалился рядом; на снегу расплывались пятна крови — красная, горячая, она растапливала лед. Кристаке пытался еще ползти, сразиться с кем-то в последней схватке. Он ничего не видел, глаза ему застилало пеленой. Запах крови, ее горячие струйки на щеках еще больше распалили его. Он не сознавал, что лежит один у железной решетки. Толпу оттеснили жандармы. Он хотел встать, пойти навстречу вагону, на котором, словно в ночное время, горели фонари. Но что-то мешало ему. Он обессилел, будто вся кровь вытекла из его жил. Потрогал бедро, ощутил что-то горячее и липкое, поднес к глазам красную от крови руку и понял, что получил удар штыком.

У него перехватило дыхание, он не смог сделать и нескольких шагов. Деревяшка скользнула по камням. Задыхаясь, он упал на мостовую во дворе депо, куда успел проползти. Мимо него медленно проехал вагон. Ему хотелось швырнуть что-нибудь ему под колеса, чтоб прекратить их скрип. Кто-то оттащил его в сторону, потом ударил его сапогом в лицо, и он провалился в пустоту.

Кристаке хоронили в последний день декабря, под Новый год.

Стамате с друзьями несли гроб до самой могилы. За ними шли рабочие. Их изможденные, небритые лица и седые головы сливались с серой зимней мглой. Покойник был легким, от его истерзанного тела, похожего на обрубок, мало что осталось.

Кладбище заполнила большая толпа. Перед разверстой могилой говорили товарищи, выступали один за другим взволнованно, гневно, проклиная тех, от чьих рук пал Кристаке Куцу. Дети Кристаке молча