Яма - Эуджен Барбу

случилось, когда у него ни гроша за душой и не известно, сколько придется сидеть без денег. Занять негде. Лавочник давно перестал давать в долг; с тех пор как начались перебои со снабжением, он твердил покупателям: «Мне нужны наличные, товар покупают за деньги, а не в долг!» А от бедняков какой прок! Они теперь и долг вернуть не смогут.

Кристаке мучился, что загубил коня. Да и хозяева заставят его возместить убыток.

Добро бы страдал он один, Кристаке! На всех окраинах ютится обездоленный люд, изнывающий от болезней и нищеты…

Морозное утро, злое, обжигающее, застало ночную смену во дворе. Водители трамваев развели перед депо костер. Они кидали в огонь просмоленные шпалы, и пламя растапливало снег.

Чуть позже подошли рабочие дневной смены, хмурые, мрачные, как этот зимний рассвет. Чиновники, прознав, что трамвайщики хотят объявить забастовку, глядели из окон на толпу, которая собиралась у высоких железных ворот. Комитетчики в ту ночь не пошли домой. Ноги у них совершенно окоченели, они все продрогли, но продолжали агитацию. Холодный воздух только оживлял их небритые, усталые лица.

К девяти, чеканя шаг, прибыли полицейские, посланные префектурой для поддержания порядка. Внутри здания продолжались переговоры с администрацией. Прошел еще час, но никакой ясности не было. Невозмутимые полицейские оцепили двор, расставив по сержанту через каждые пять метров.

Во дворе стояли лужи мазута. Раздавался дробный перестук ног — мороз пробрал и служителей порядка. Толпа повернулась к ним спиной. Все взоры были устремлены на выкрашенную в голубой цвет дверь, откуда должны были выйти делегаты.

Прошло еще полчаса, в передних рядах усилился ропот. Из голубой двери вышло пятеро. Ответа они не принесли. Нужно было еще ждать.

Вскоре по окрестным улицам промаршировали солдаты. Войска заняли все предместье. В морозном воздухе отчетливо прозвучали отрывистые слова команды, стук прикладов по обледеневшей мостовой. Роты занимали позиции.

Несколько трусливых стрелочников пробрались к выходу и удрали в город.

Кристаке нашел своего кондуктора. Тот рассказал ему, как намучился с вагоном, пока доставил его в депо. Начальство требовало вызвать Кристаке, чтоб он отчитался за гибель лошади.

— Сами виноваты! — сказал инвалид. — Я не уплачу им ни копейки — перевели меня к черту на кулички, рады в гроб меня вогнать!

Кондуктор удивлялся:

— Чего мы здесь стоим как идиоты? Чего ждем? Они нам ничего не дадут, вот увидите. Только дневной заработок потеряем…

Кристаке зло взглянул на него. Он не спал ночь и весь кипел от гнева.

— С такими недотепами, как ты, нам, конечно, ничего не дадут…

— Что ты, Кристаке, да я тоже говорю…

— Что говоришь, что? Тебя послушать, так им пятки лизать надо. Тебе-то ничего, ты не женат, а у меня пятеро детишек, мне уже невмоготу. И не один я такой. Погляди вокруг, разве другим легко? Я вот тоже недавно думал: много или мало зарабатываешь — что поделаешь, жизнь такая! Нет, так больше нельзя! Разве ты не понимаешь, они просто издеваются!..

Кондуктор промолчал.

Томительно тянулись часы. К полудню мороз немного ослаб. Делегаты снова пошли в контору. Сначала посоветовались между собой, спросили собравшихся, поддержат ли их, и, услышав в ответ гул одобрения, скрылись за тяжелой дверью.

— Что они там внутри делают? До сих пор не могут ничего решить? — недоумевал кое-кто.

— Плохо ли им в тепле — не то, что нам, на морозе подачки выпрашивать…

Часов с десяти к депо стали съезжаться коляски. Из них вышло несколько господ в дорогих меховых шубах, с тросточками в руках. Это были члены правления Трамвайного общества, те, что прикарманивали деньга рабочих. Некоторые из бастующих с уважением уступали им дорогу, бормоча вполголоса «здравия желаем», но большинство глядело на них с отвращением; раздались шиканье и свист.

Около часу дня толпа потеряла терпение. Кристаке очутился в передних рядах, почти у самой голубой двери. Сзади нарастал ропот. Выглянуло солнце. На двор, покрытый рыхлым снегом, упали бледные тени.

— Пусть господа выйдут и скажут, что нам делать! Домой идти или выводить на линию трамвай? — раздался чей-то голос.

Прозвучали короткие слова команды. Кто-то сказал громко, чтоб слышали все:

— Не бойтесь, братцы! Они послали солдат, чтоб разогнать нас, но мы не сдадимся, пока не добьемся своего!

Делегаты вышли на минутку, чтоб успокоить толпу: хозяева совещаются, просят подождать. Кто-то из стоящих сзади нагнулся, поднял кусок льда и запустил им в стекло входной двери. Послышался сухой треск, и к ногам делегатов посыпались осколки.

— Спокойствие! — закричал Стамате, поднявшись на ступеньки. — Не допускайте провокаций!

— У-у-у! — загудела толпа. — Тащите сюда толстопузых! Пусть говорят с нами!

Новые куски льда полетели в окна управления. Полицейские бросились к толпе, стали теснить передние ряды к середине двора.

— Не поддавайтесь на провокации, братья! — все громче и громче кричал Стамате.

— Кто не прекратит безобразия, будет арестован! — сказал высокий тощий полицейский.

Полицейские агенты подняли резиновые дубинки. Посыпались глухие удары, но выкрики продолжались:

— Пусть выйдут господа!

— Пусть ответят! — требовал и Кристаке, которого разъярили тычки полицейских.

— Посмотрим, какие они, пусть покажутся.

Тяжелый кусок льда упал на крышу конторы. Все посмотрели в ту сторону. Наступила тишина. Бастующих оттолкнули от дверей управления. Мелкие стычки прекратились, и теперь враждующие стороны молча глядели друг на друга. Стрелочники стали задевать полицейских:

— Зря вы сюда приперлись, поснимаем мы с вас ремни!

— Молчать! — огрызался уязвленный сержант полиции.

— Не гавкай! Катись отсюда, истукан безмозглый!

— Сейчас я тебя арестую за оскорбление полиции!

— Что вам здесь надо, в нашем дворе? — спросил и Кристаке.

Около четырех делегаты наконец вышли, передали распоряжение — всем разойтись по домам и спокойно ждать указаний комитета, когда явиться на работу. Хозяева грозят мобилизовать в армию тех, кто на следующий день не приступит к своим обязанностям.

Низенький невзрачный чиновник в твердом воротничке и при зеленом блестящем галстуке пытался что-то говорить с балкона. В толпе улюлюкали и кричали:

— Не выйдем на работу, пусть хоть вешают!

— Отдадут приказ о мобилизации, и как миленькие пойдете, — угрожал плюгавый.

— Сам пойдешь, тебе только трамваи и толкать!

Полицейские снова вынули резиновые дубинки. Толпа стала расходиться.

— Ясно, завтра никто не выходит!..

Усталый, замерзший Стамате призывал рабочих охрипшим голосом:

— Будьте солидарны! Мы вас известим через доверенных лиц. Комитет остается здесь, во дворе депо, мы не сойдем с места, пока не удовлетворят наших требований. Рабочие с табачной фабрики обещали нас поддержать!

— По домам, товарищи! Отдыхайте, как баре, а жалованье нам пусть платит государство.

Кристаке в недоумении стоял посреди двора. Он был недоволен. Если б все шло как надо, не следовало бы отсюда уходить, не следовало