Яма - Эуджен Барбу

По дороге домой Кристаке думал о собственной глупости. Стамате прав. Так больше жить нельзя. Сидеть и ждать милости от господ…

Больше месяца в магале не видели мяса. Мясники заперли ставни лавок, скот дорожает, доставка, убой тоже стоят денег. Выгоды нет! Теперь хозяйкам приходилось туго. Было бы лето, еще куда ни шло. Борщ из щавеля или лебеды, две-три картофелины — и обед готов! Но надвигалось рождество, а у них хоть шаром покати. Ни денег, ни продуктов! Мужчины целый день на работе, домой приходят с подведенными от голода животами, а на столе нет ни крошки.

Часов с трех хозяйки становились в очередь, чтоб купить дешевый хлеб. Он продавался по сортам: четыре лея — килограмм белого, для нежных желудков, два с половиной лея — серый, куда примешивали и ржаную муку, и по семьдесят пять баней — из отрубей, для голытьбы.

Чертовы пекари! Умели нажиться и на этом. Дураки, мол, и глину съедят. На рассвете, когда открывались ставни пекарен, начинался страшный галдеж. Хозяйки кричали, толпились, напирали друг на друга, вот-вот выбьют двери лавок. Продавец, некий Лика, устанавливал заслон, чтобы разъяренная толпа не снесла прилавок. Пока постовой не расставлял женщин в два ряда, он не начинал торговли.

Он-то тут причем? Что ему присылал с Гривицы Бика Жумате, то он и продавал. А на нет и суда нет!

Плакали бабы, не успевшие встать в очередь первыми, — даже под страхом смерти они бы не согласились платить по четыре лея за килограмм белого.

— Пропустите, детоньки, старуху, — умоляла какая-то бабка.

— Куда тебя пропустить? Куда? — набрасывалась на нее очередь. — Не видишь разве, что этот негодяй не открывает лавку?

Цыганки вцеплялись друг другу в волосы; их еле разнимали. А однажды поймали с поличным Лику, хоть он и клялся, что честный человек. Он спрятал под прилавок две буханки по два пятьдесят, чтоб послать кому-то на дом. Бабы заметили и перевернули прилавок.

— Для кого ты хлеб припрятал? — кричала прачка. — Для кого?

Тут уж не смотрели, где белый, где черный. Так избили продавца, что родная мать его не узнала бы. Упаси бог разозлить цыганок, так взгреют — на всю жизнь запомнишь! С бабами сладить трудно. Да и вообще люди ожесточились.

Подорожали дрова. В прошлую зиму весь февраль жгли деревянные заборы, а в эту зиму что делать? Да что там, холод еще можно перенести, а голод?

Волнения охватили рабочих на железной дороге, на табачной фабрике, на спичечной. Начались забастовки. По словам Стамате, правительство во главе с генералом Авереску тряслось от страха…

Власти ввели осадное положение, люди шептались по углам:

— Будет революция! Вот увидите!

По ночам жители магалы слышали, как солдатские башмаки шлепают по уличной грязи. И комиссарам полиции не было покоя. Ни сна, ни отдыха — даже среди ночи вызывали их в префектуру на очередную накачку.

И старались ищейки, хватали людей направо и налево. Труднее всего им было бороться с женщинами. Те задерут юбки на голову и осыпят бранью. Солдаты смущаются и пятятся, чертыхаются. Бабы-маляры чуть не разнесли в дым Бику Жумате вместе с его пекарней.

Этот гнус спекулировал мукой, продавал хлеб кому хотел. Не стерпели жены каменщиков. Пошли к нему всем миром требовать хлеба. Бику избили до полусмерти. Прибыли полицейские, жандармы. Женщины не испугались, не двинулись с места, пока этот ирод Бика не велел пекарям замесить тесто и выпечь пятьсот буханок. Он готов был отдать хлеб и даром, лишь бы спастись от бабьего гнева.

Генерал Авереску пытался припугнуть мужское население: кого забрал в армию на переподготовку, кому пригрозил штыками, но недовольство росло день ото дня — ведь когда нужда берет за горло, человека не остановишь!

Кристаке тоже бедствовал. Пять человек детей и жена — как прожить на два небольших жалованья? Жена работала на табачной фабрике, клеила сигаретные пачки. Денег не хватало даже на одежду детям.

Будь он здоров, подрабатывал бы на стороне, но ведь он с трудом ковылял: одна нога деревянная, свою-то оставил на войне, в Болгарии. Много перенес Кристаке — валялся по госпиталям, смерти в глаза смотрел, но многому и научился. И слава богу, выскочил!

Когда-то он был веселым человеком и жил по-людски. Работал в Трамвайном обществе еще в ту пору, когда Танасе придумал песенку:

Плечом трамваю помогай,

Таков общественный трамвай!

За ним по всей дороге хвост,

Как будто дроги — на погост.

Пятак с базара на вокзал,

Гони монету, стар и мал!

Он тогда еще не был калекой. С первого взгляда пришелся по сердцу своей будущей жене. А усы у него какие были!.. Когда он поглаживал их кончиками пальцев, ее в дрожь бросало! Да не только ее, сколько женщин сохло по нему, один он знает! Но ему было на роду написано быть с ней, с полногрудой Тинкуцей, у которой глаза как омут.

Всякое бывало за долгую жизнь. На свадьбах и крестинах, куда они ходили вместе с Тинкуцей, случалось, что он на кого-нибудь и заглядывался. На то он и мужчина! Когда ему нравилась какая-нибудь соседка, он обыкновенно говорил:

— Усы — главное в мужской красоте! Это не просто волосы! Волосы есть и у баб!

Погулял он здорово, пока его не покалечили на фронте! Наплодил детишек, музыканты не отходили от его дверей — играли на всех крестинах.

Когда вернулся после войны с деревяшкой вместо ноги, жена поплакала недельку и примирилась. Все ведь изменились: и друзья и соседи. Одни от болезни, другие от голода. А многих и вовсе не стало. Жизнь была не та, что прежде.

Потом пришла и самая большая напасть — война с немцами; чего только Куцу не перенес! Едва отдышался с божьей помощью, а кризис тут как тут. Тяжело было, к тому же оттирали молодые: многие научились водить электрические трамваи. А Кристаке продолжал погонять лошадей. Он, правда, не унывал. И по-стариковски любил повторять: «Много ли, мало, а я свое получу! Государство меня не бросит».

Но вышло все иначе! Прав был Стамате. Вот только упреки жены пугали Кристаке.

— Хорошо сказал кто-то: «Не наступай собаке на хвост, не укусит». Кристаке Куцу так и не пошел в «Овидий». Проспал в тот вечер. Проснулся в половине восьмого, на дворе осенняя слякоть, повернулся на другой бок. Ему ведь вставать в три часа ночи, когда все еще спят, и до работы путь не близкий, надо пересечь Филантропийскую окраину,