Яма - Эуджен Барбу

Небо побледнело. Подул ветер. У Параскива занемели руки. В доме было тихо. Параскив представлял себе лицо Дидины, ее ровные зубы, плотоядный рот и жесткие волосы, горделиво перекинутые через плечо, — в вихре танца она распускала узел. Кто знает, когда он еще ее увидит?

Утром, когда они уезжали, цыганка заговорщически ему подмигнула. Коляска быстро укатила, и Параскив долго смотрел на проселочную дорогу вслед лошадям.

— Надоела тебе хорошая жизнь, жеребчик! — сказал Георге.

Параскив вытащил сигарету и закурил. Они остались вдвоем в доме цыганки до следующего утра. В комнатах еще пахло женской плотью и духами. На одном из стульев висело зеленое платье, и, глядя на него, молодой вор понял, что хочет получить и эту женщину, и власть ее хозяина…

БОТИНКИ

Подрастали и детишки. Целый выводок. Старшим был Оприка, сын Марицы, которая гадала на картах и привораживала девушкам суженых.

Худой, долговязый Оприка отнимал воздушных змеев у пацанов и уже начал попивать цуйку. Хвастался, что бывал и у женщин, но ребята ему не верили, куда ему…

Умнее всех был Петря, сын столяра: он кончил три класса и знал «Верую». Этот хорошо играл в шарики, таскал их за собой повсюду в чулке, привязанном к поясу, умел делать рогатки.

Подросли и Ене беззубый, его придурковатая сестра и его братья — дети Спиридона. Вытянулись чахоточные дочки Кирики — ровно тростиночки на ветру, и Нае, сын портного, и еще куча ребятни, невесть откуда взявшихся. Держались они стайкой. Утром уходили из дому все вместе и возвращались только вечером.

Шатались по всем окраинам; куда их только не заносило!.. На Филантропию, на Тарапаны, к переезду или на берег Хэрэстрэу, где они удили рыбу.

Впереди всегда шел Оприка, посасывая окурок и смачно сплевывая. Остальные — за ним; стреляли из рогаток по воробьям. Они проходили огороды олтян, перелезали через прогнившие заборы, пересекали пустырь и шли играть на свалку.

Хороша Куцарида весной: вся в белых цветах акации! И как благоухает! А весеннее тепло что материнская ласка. Любо было ребятне, продрогшей за долгую зиму!

Они подходили к сторожке Григоре и садились по-турецки вокруг мусорщиков, потягивавших цуйку.

— Вот это самогонка — сила! — говорил косоглазый Танасе.

Оприка не спускал глаз с его бутылки.

— Что, хочешь глоточек? — сочувствовал мусорщик.

— Хочу, дяденька.

— Дерни, только не окосей!

Каждый выпивал по глотку. Оприка ухитрялся сделать целых два, затем подымался и звал за собой остальных.

— Только принесите мне раков, слышите, не даром же я давал вам цуйку! — кричал вслед Танасе.

— За мной не пропадет! — смеялся повеселевший Оприка и спускался вниз, в яму, вслед за остальной командой.

Внизу было прохладно. Отсюда, с плавней, небо казалось синим кругом, по которому плыли разрозненные белые облака. Трава голубая, короткая, жесткая, как щетка. Ене и Петря искали под глиняным обрывом дохлых кур. Найдут и приносят Оприке. Он привязывал их шпагатом к вбитому в мягкую землю колышку и забрасывал в гнилую воду плавней. Потом все садились и терпеливо ждали, глядя на прыгающих в тине лягушек.

В наступившей тишине яма оживала. Глухо шуршал ползущий по склонам мусор. Ребятам становилось жутко. Даже воробьи не пролетали над этим затхлым местом. Вяло плескалась вода. На берег набегали мелкие волны, принося с собой жестянки из-под консервов, которые порой вспыхивали в лучах солнца.

Отражавшиеся в грязной воде тучи ворочались, как булыжники. Подняв глаза, можно было увидеть, как они громоздились над одичавшими берегами. Земляной котел дышал таинственно и жутко. Здесь любой звук рос, ударялся о белесые склоны и скатывался вниз. Пахло прелым навозом и сырой травой. Ене хотелось стремглав убежать, но он сдерживал себя. Срывал острые лепестки белены и прислушивался к шелесту камышовых зарослей.

— Что, страшно? — спрашивал Оприка.

— Не-е, — вполголоса отвечал Петря.

— Здесь живут бандиты…

У ребятишек волосы вставали дыбом.

И откуда только Оприка узнал про бандитов? Впрочем, он знал все на свете. Поговаривали, будто он сын того Флори, что крал все подряд и еще в молодые годы переспал с гадалкой. Оприка не верил ни в бога, ни в черта, умел орудовать ножом. Когда его бил кто-нибудь из взрослых, он цедил сквозь зубы:

— Ничего, вот выйдет отец из тюрьмы, сделает из твоих кишок хвост для воздушного змея.

Он водился с куцаридскими ворами и сообщал им, где лучше украсть доски, где стащить кур или белье у богатеев. И недаром он шатался повсюду. А чтоб не вызвать подозрений у полицейских, тянул за собой всю ораву. Высматривал, вынюхивал… Приметит что-нибудь и спускается ночью в плавни, к ворам. Никто не ходил по ту сторону гнилого пруда. Там лишь камыши, пустырь, редкий кустарник да высокие сорняки. Ночью под выщербленными берегами ямы горели красные костры. Но со стороны они не были видны. Воры знали тайные тропки по диким склонам оврага.

Оприка любил хвастаться, нагонять страх на ребятишек. Как увидит, что кто-нибудь трусит, так и кинет словцо:

— Сейчас они придут, душу из тебя вытрясут…

— Лучше смыться! — говорил Ене беззубый, и сердце у него подскакивало, как блоха.

— Пошли, только сначала наловим раков для Танасе, не зря же он угощал нас цуйкой! Не бойтесь, я с вами…

Набравшись храбрости, Нае спрашивал:

— А какие они?

— Молчи, не то всем крышка!

Дочерей Кирики бросало в холодный пот. Они поправляли свои бесцветные волосы, падавшие на глаза, и озирались по сторонам.

— Ну, расскажи, Оприка, — приставал Петря, прижимая к груди чулок с шариками.

— А если скажу, что дадите?

— Я принесу окурков!

— Украду деньги у мамки…

— Достану цуйки…

— Идет, — соглашается старший.

Сначала он заставлял всех клясться:

— Умереть твоей мамке, Петря!..

— Умереть!..

— Умереть твоей мамке, Нае!..

— Умереть!..

Затем он обращался к дочкам стрелочника:

— А вы, замухрышки, если проболтаетесь, вас унесут черти.

Поглядеть на него — не поверишь, что он способен на такое. Белобрысый парнишка с добродушным лицом, с тоненьким, как у девочки, голосом, он вечно почесывал голову и что-то жевал. Но тайну умел хранить, хоть лей на него расплавленный свинец. Детишкам же он мог рассказать. Что они понимали? А за такую тайну можно и цуйкой разжиться и еще кое-чем.

Он выдерживал небольшую паузу. Ребятишки — само внимание.

— Значит, соберете мне окурков? Принесете деньги и цуйку?

— Принесем!

— Хорошо. Тогда по рукам!

Сползались раки на падаль, возились, вгрызаясь в тухлятину.

— Они сильней всех, любого сотрут в порошок! Они из армии бежали, дезертиры…

У ребятишек от страха бегали по телу мурашки.

— Дезертиры?

— Да. У них солдатские ремни, бороды. Они мечут ножики