Яма - Эуджен Барбу

К полуночи муж рассчитался с официантом и даже дал ему «на чай». Он опьянел, и Лина поддерживала его. Вышли на улицу. Трактирщик подозвал извозчика, они сели. До самого дома Стере спал, склонившись к ней на плечо. Лина прислушивалась к топоту коней по мостовой Гривицы. В этот час Торговая улица была безлюдна. Керосиновые лампы освещали пустые тротуары.

— Куда ехать, сударыня? — спросил кучер.

— На Куцариду! — ответила Лина и взглянула на летнее небо.

У моста Бассараба зеленый и красный свет семафоров мигал над железнодорожным полотном. Повернули к дому. Издали Лина ощутила холодный и резкий ветер, насыщенный запахами куцаридской ямы.

— Но-о! — погонял кляч сонный извозчик.

Отсюда была видна вся магала, тесно застроенная до самых Тарапан. Куцарида находилась между двумя районами, полупустая, растущая беспорядочно и неровно.

У Спиридона еще горел свет. Лина вспомнила, что с неделю назад недалеко от них начал строиться некий Гошнете, недавно появившийся в этих краях. Стены его халупы были готовы только наполовину, и сейчас их освещал желтый диск луны. Когда Стере привез на Куцариду свою молодую жену, эти места не были еще заселены. Но народ прибывал! Беднота тянулась сюда, строила землянки и глинобитные хатенки, деревянные сараи и навесы, крытые соломой. Стере прав: что им за дело до всего этого люда? Ясно ведь, у каждого своя судьба…

Она подумала, сколько им стоил этот вечер.

По крайней мере есть что рассказать Аглае. Если люди стали возвращаться домой на извозчике, значит, дела у них идут хорошо…

ДИДИНА

Что за тело у Дидины! А губы — пунцовые, сладострастные, созданные для поцелуев! Параскив увидел ее совершенно неожиданно, когда вся шайка отправилась к ней веселиться. Открыв двери, вор в изумлении замер на пороге. Женщина повернулась к нему лицом, и при свете лампы он смог рассмотреть ее всю — высокую, статную, с густыми волосами, собранными на затылке в тяжелый узел.

— Это новичок, — сказал Бозонча, освобождая место для музыкантов, которых они привезли с собой.

— Его зовут Параскив, — добавил Георге.

Цыганка улыбнулась, и парень увидел ее белые, крепкие, как у кобылы, зубы. Она поправила непокорную прядь волос, и ее острые груди натянули шелк капота.

Параскив оглядел низкую комнатушку, сплошь в ворованных коврах, кровать под дорогим мягким покрывалом, голубые фарфоровые лампы на никелированных подставках.

Музыканты сняли засаленные шапки и уселись в сторонке. Бозонча откупорил бутылки и пригласил всех к столу. Цыганка принесла на подносе двух жареных индюков. Оака ловко разрезал их на куски.

Параскив не сводил глаз с Дидины. Она расставляла тарелки, прихлебывала дорогое вино и, посмеиваясь, переглядывалась с Хозяином. Что за взгляд был у нее! Георге заметил волнение Параскива. Под утро, когда языки у воров стали заплетаться и Нику Шкура совсем обмяк, Георге вытащил Параскива за дверь, на завалинку.

Была ясная ночь. Над ними шелестела листва вьюнка, ползущего по стенам невысокого дома. Вдали мелькали бледные огоньки бухарестских окраин.

— Нравится? — спросил старик.

— Что нравится? — прикинулся дурачком парень.

— Дидина?

Тот ничего не ответил. Из дома доносился голос певца:

Лист зеленый, лист моркови,

Сохнем от такой любови:

Остается лишь часами

Нам друг друга есть глазами.

Если бы хватило сил,

Я б не так тебя любил:

В табакерку б обратил

И за пазухой носил.

Мы с тобой настолько схожи

И душой, и цветом кожи,

И бровями, и глазами —

Как два голубя крылами.

Я б носил тебя на теле,

Драгоценное изделье,

Табакерка из эмали,

Ты была б моею кралей.

Старик достал сигарету и закурил. На миг пламя осветило его лицо.

— Окрутила она его. Тряпкой из-за нее стал. Убивает людей, режет своих, а ее пальцем не тронет. Так втюрился, что дальше некуда… Крадет, чтоб ее одаривать. А она, чертова баба, в лес смотрит. Чует неладное Бозонча, слепой от ярости, ищет ее полюбовников, хочет поймать и утопить в крови, но никак ему это не удается! Нежданно сваливается ей на голову ночью, лишь бы поймать. Пропадет наш Хозяин из-за Дидины…

Георге жадно затянулся. Параскив молчал.

— А вообще мужик он что надо! Заводной только вот малость. Ты уж не замай его, не показывай, что люба тебе Дидина… Ты еще молод, жаль, сорвешься! Бозонча покладистый, Дидину только не трожь.

Изнутри доносились ленивые звуки аккордеона. Все молчали.

Вино уже подействовало на Георге. Он чуток раскис, даже голос у него изменился. На откровенность его потянуло:

— Когда подумаешь, что раньше она крутила любовь с Санду Счастливчиком…

— С кем?

— С Санду. Он вытащил ее совсем девчонкой из борделя в Круче де Пятра, там у нее был сутенер… Счастливчик в ту ночь подколол двух полицейских. Как сейчас помню, я ему кричу: «Не дрейфь, Санду!» — а он знай кромсает. Страшная была резня. Собралось несколько патрулей. Полиция устроила облаву. Нашел же он время красть эту Дидину!.. Оака держал наготове такси, а я стоял на стреме. Черт его знает, как мы тогда выкрутились… — Голос его дрожал. Он сплюнул догоревший окурок. — И мне она понравилась… Да и кому не понравится? Такая пташка — редкость. Пожил, значит, с ней Санду, а тут Хозяин глаз на нее положил. В два счета увел из-под носа у Счастливчика. Хотел было тот пырнуть Хозяина, сошлись они, попетушились, измордовались. Санду же и угодил на больничную койку. Месяца два провалялся, шутка сказать… Потом куда податься? Вернулся к Хозяину. Теперь вздыхает, молчит. Я думаю, забыть ее не может. Дидина жарит его на медленном огне! А и не взглянет. Баба-то идет за тем, кто посильней. Это я тебе говорю — мотай на ус.

Они хотели вернуться в дом, но услышали скрип калитки. Кто-то вошел во двор. Георге узнал его. Это был Тити Арипэ, двоюродный брат цыганки.

— Накрыл я вас, голубки! — сказал Тити, подымаясь по деревянным ступеням. — Сердце подсказало, что здесь вы!..

Он был под хмельком, в самый раз, чтобы начать хорошую гулянку. Покосился на Параскива, которого еще не знал. Параскив равнодушно встретил его взгляд.

Тити был в рединготе и широких брюках из дорогого сукна. В руке вертел тросточку с металлическим набалдашником. Человек средних лет, но еще верткий, с легкой молодцеватой походкой.

— Разрешите представиться, — сказал он, протягивая парню руку, — я Тити Арипэ, пью и лобызаю!

Так он всем говорил. Параскив пожал его вялую влажную руку. Не