Яма - Эуджен Барбу

жаждущий выпить, крестная Смаранда, Кристя и посаженый отец с посаженой матерью — все веселые, подзадоривающие музыкантов, с руками, полными подарков для новорожденного. Они принесли шелковое одеяло, ситцевые пеленки, маленькие, наспех связанные башмачки.

Мастеровые оставили женщин в доме, а сами вышли во двор осмотреть хозяйство. Прибыли и заказанные извозчики. Они ждали у ворот, закутавшись в мохнатые попоны. Падал густой, крупный снег. Впереди всех шли Стере с тестем и крестным, они показывали гостям забор и фруктовые деревья, погреб, где порядочно задержались, чтобы попробовать вина и цуйки из каждого бочонка, и все покачивали головами в знак одобрения. Затем обошли курятник и свинарник — хозяйский двор. Трактирщика распирало от радости и гордости, когда он, чтоб порадовать тестя, твердил гостям, что все это принадлежит ему, его семье. Соседи глядели из своих нищенских дворов на скопление колясок у ворот Стере, переговаривались и удивлялись, какая прорва родни у трактирщика.

Хозяйка призвала на помощь Аглаю. Та развлекала гостей, расставляла на столе приборы, пропускала тайком по рюмочке и шумно радовалась богатству хозяев. Вполне оправившаяся Лина освободила помещение трактира, закрыла окна ставнями и готовила все для приема гостей. Бика расцеловал ее у входа — красивая Лина, ничего не скажешь!

Затем Стере показал им все комнаты, свежепобеленные, с занавесками и портьерами из приданого жены. Гости хвалили:

— Любо-дорого! Дай вам бог счастья!

Священник приехал вместе с дьячком. Они привезли с собой святую медную купель. Дьячок нес Евангелие. Вошли, румяные с мороза. Трактирщик угостил их рюмкой водки. Аглая нагрела воды, приготовила пеленки и установила купель посреди комнаты. Батюшка облачился, поцеловав сначала расшитый край ризы, перекрестился и начал службу. Лина внесла ребенка, который плакал у нее на руках; зажгли купленные крестным белые свечи, обвязанные широкими лентами, и комната наполнилась ароматным дымом. Склонив головы, все слушали священника. Голос у него был проникновенный, мягкий. Блики света играли в его реденькой бородке. Худой и бледный дьячок, стоя рядом, вторил ему, Стере с трудом сдерживался, чтобы не прослезиться от радости, время от времени поглядывая на жену, за спиной у которой всхлипывали теща с тестем, дядюшка Гицэ Былку и свояк Василе. Остальные благоговейно вздыхали. Сквозь большие окна проникал голубоватый от снега свет и доносился звон колокольчиков, подвешенных к конской сбруе. Пахло остывающей сдобой и жарким. Батюшка освятил воду серебряным, крестом, макнул в нее пучок базилика и благословил дом. Затем взял ребенка, который опять запищал, и трижды погрузил его в купель. Ему помогали крестный и крестная. Мальчика нарекли Александром.

Аглая завернула ребенка в приготовленные полотняные пеленки, чтоб обсушить, и крестная прилепила ему на лоб серебряную монетку, чтобы счастье сопутствовало ему и чтобы он всегда был при деньгах. Батюшка намазал ему темечко миром и склонился перед иконами.

А потом все сели к столу и веселились до утра…

Случались и неприятности, разве без них обойдешься? Стере, будучи скрягой, часто сердился из-за лишних трат. Журил Лину:

— Ты меня не слушаешься! Не понимаешь, куда я клоню… Не хочешь, чтобы люди ломали перед тобой шапку! Погляди на этих горемык и скажи, неужели нам жить, как они… Не желаешь, чтоб я сделал из тебя барыню?..

Слова мужа задевали слабую струнку в ее душе.

Стать барыней! Да какая женщина не мечтает об этом? И все-таки ее тянуло в воскресенье на прогулку, хотелось развлечься вместе с мужем, ведь они еще молоды, а жизнь проходит.

Когда же она смотрела на несчастного Кирику, на Матея и других таких, как они, горемык, у нее пропадало желание развлекаться. Стрелочник никак не мог выпутаться из невзгод. Снова у него болели дети. И снова он приходил к Стере за подмогой.

— Помогите мне, господин Стере, не оставляйте в беде…

Трактирщик мялся, кривился, но помогал. Ведь не железный же он, в самом деле, а у Кирики столько напастей. Не было весны, чтобы над воротами горемычного железнодорожника не висел траурный флаг. Его приносил какой-то старик с дальнего конца Гривицы и прикреплял проволокой к столбу. Затем уходил и возвращался через три дня, отвязывал и уносил. Это значило, что у стрелочника стало на одного ребенка меньше.

В комнату набивались многочисленные родственники, стоял запах тлена и горящих свечей. Звали попа, который читал что полагается, и маленький ящик везли на кладбище в простой, неубранной повозке. Заплаканные дети бежали рядом, а Кирика шел, держась рукой за некрашеный гроб, не произносил ни слова и не проливал ни единой слезинки до самой могилы. Только вечером, когда все было кончено, он приходил в корчму и требовал литр цуйки. Пил торопливо, стопку за стопкой, чтоб поскорее забыться. Мертвецки пьяный, ронял голову на стол.

Рабочие переговаривались:

— Бедный Кирика, опять у него горе…

И больше не обращали на него внимания. К полуночи, когда Лина начинала греметь железными запорами, он трезвел. Уходил, качаясь и проклиная весь белый свет. На улице останавливался, поднимал громадный кулак и грозил небу:

— …твою мать, господь бог, все ты сотворил шиворот-навыворот, наплевал ты мне в душу!

Но не мог трактирщик думать только о чужих бедах и напастях. У каждого своя доля! Если много рассуждать, то, пожалуй, и спиртное не следует продавать горемыкам, хотя для того именно и построил он свое заведение на людном перекрестке, чтобы они могли забыть о житейских тяготах. Дела у него шли успешно. В корчме полным-полно с утра до ночи. И он, и жена, и помощник работали не покладая рук.

Когда таяли снега и над Куцаридой гулял южный ветер, трактирщик выносил столы на улицу, выкатывал бочку старого вина и мыл штофы. Тут же являлись мусорщики, румяные, отъевшиеся на деревенских хлебах. Каменщики же уходили на стройки, пили там, где работали, и в корчму заглядывали редко. Каждого из своих клиентов Стере знал по имени: за рюмкой водки язык развязывался у них быстро. Парикмахер втюрился в жену портного. Просто погибал от любви.

— Вот такие рослые мне и по вкусу! — говорил он Спиридону, когда хмель ударял ему в голову. — Что за глаза у этой Флорики!

Человек с горячим сердцем, Тилика многих любил в своей жизни. И каких женщин! Было что послушать, когда он рассказывал! Работа у него чистенькая: мыло, одеколон; он очень заботился о своей внешности, следил за модой, по праздничным дням появлялся только в выходном костюме.

Трактирщик слыхал не то от Спиридона, не то от Ильи, что был он парень не промах… У портного же были свои слабости. В корчму заходил редко, не пьянствовал. Всю неделю трудился: