Яма - Эуджен Барбу

на торговлю бакалейными товарами. Он понимал, что не такое уж это важное дело. Но ему был знаком только отдел, ведающий торговлей спиртными напитками. Других он не знал. Его гоняли из комнаты в комнату, и он совсем отупел от шума и толкотни. Помещения, куда он входил, были забиты стеллажами с документами и папками, а мутный и затхлый воздух пропитан запахом скверного табака и лежалой бумаги. Над обшарпанными некрашеными столами горели желтые электрические лампочки. Дневной свет казался от этого еще бледнее. В некоторых комнатах Стере задерживался дольше. У чиновников были озабоченные лица, большие очки, привязанные к ушам тесемками, и сатиновые нарукавники. Казалось, все эти люди заняты запутанными и неразрешимыми делами. Они сухо покашливали, изредка взглядывали на него, но ничего не спрашивали, продолжая шелестеть пожелтевшими бумажками. Трактирщик решил, что отвлечь их можно только с помощью «барашка в бумажке», и терпеливо продолжал смотреть в распахнутые окна, на зеленые стены противоположного здания, заросшего плющом. Глухо, словно из-под воды, доносился городской шум. Двери хлопали, входили какие-то люди, здоровались за руку с чиновниками и, о чем-то договорившись, уходили.

Приближалось обеденное время, а он все стоял и стоял у порога. Чиновники вытащили пакетики с едой и принялись жадно жевать, устало глядя в окно. Затем закурили сигареты; беседуя о чем-то своем, смеялись. Ему тоже захотелось есть. От долгого стояния заныли ноги. В конце концов он подошел к одному из заваленных бумагами столов. «Под лежачий камень вода не течет!» — сказал он себе.

— Извините за беспокойство, — обратился он к человеку в очках, — мне хотелось бы получить разрешение…

Сидевший за столом записал еще что-то в бухгалтерскую книгу, поднял глаза и пробормотал:

— Какое разрешение?

— Я торговец и продаю только напитки, но хотел бы открыть и бакалейную торговлю, если мне разрешат, конечно.

Чиновник быстро оценил его взглядом и привстал:

— Почему бы и нет? Можно, можно!..

— Неужели так просто?

— Да, только если я за это возьмусь! Позвольте представиться: Ионеску, архивариус… И когда вам нужно?

— Как можно скорее…

Архивариус потер руки, запачканные чернилами, и усмехнулся:

— Ну что ж, помочь можно, только нужно «пошевелить мозгами»…

И сделал красноречивый жест костлявыми пальцами.

— Конечно. Как же иначе, лишь бы поскорей!

И из-за такой чепухи он потерял целое утро! Разве он не знал, что каждый хочет жить? Он это знал прекрасно…

— Хорошо, тогда пишите заявление, я вам продиктую, и оставьте его у меня. Все будет сделано, все!..

Стере поспешно написал заявление, зашел еще раз через недельку, и разрешение было у него в руках.

Он принялся за дело. Позвал Матея, про которого Лина сказала, что он столярничает. Спросил, не хочет ли тот заработать. Как не хотеть?.. Сторговались. Дни стали длиннее, и после работы Матей принимался мастерить у Стере. У Матея был дома и подходящий инструмент — рубанок, пила. Стере привез доски, и за неделю Матей изготовил ему стеллажи. А заработанные Матеем деньги вернулись в кассу трактирщика. Мастер пропил их в компании Кирики и Спиридона. Потом трактирщик поехал за товаром, накупил муки, колбасы, сахара, мыла, пивных дрожжей, сальных свечей и прочей мелочи и заказал новую вывеску: «Колониальные и бакалейные товары». Повесил ее на стене так, чтоб была видна издалека.

Когда об этом узнали соседи — рабочие, мусорщики и каменщики, — пошли разговоры. Жиреет купец! Но женщины вскоре зачастили в лавку, покупали сначала только муку и сахар. А перед пасхой полки опустели.

Стере нанял телегу и съездил за товаром. Лине понравилось держать в лавке разную разность, продавать, развешивать, записывать и отсчитывать. Скоро же она приноровилась! Интересное дело — торговля. Лина словно пьянела от сладкого звона монет, которые собирались в столбики на новом жестяном прилавке. Иногда она забывалась, запускала руку в кучу медяков и наслаждалась их звоном. Пока покупатели разговаривали, она ловко складывала монеты в столбики и затем опрокидывала, чтобы послушать, как они бренчат. Ей легче стало нацеживать цуйку в стопки, разливать вино по бутылкам. Посетители открывали двери, над которыми Стере приладил колокольчик. Невнятный гул голосов, то громких, то тихих, словно убаюкивал Лину. Пестрая толпа завсегдатаев делалась тем оживленнее, чем больше было выпито. Водка отдавала сладким ароматом спелой сливы; запах, похожий на старые духи, смешивался с крепким и резким табачным дымом, который заволакивал лампы и стеллажи. Звон стаканов, запах пролитого на буковые столы вина — все это почему-то вызывало у Лины приятное головокружение. Когда в трактир заходил муж, она оставляла его за стойкой, а сама принимала заказы от подвыпивших клиентов.

— Еще литр! — кричал какой-нибудь рабочий, весь черный от угольной пыли.

Она вставляла воронку в горлышко графина, наклоняла над ним тяжелую оплетенную бутыль, наполняла сосуд доверху и ставила бутыль на место, на полку. Мужчины посматривали на Лину. Но никто не осмеливался сказать ей лишнего слова. Ловили на себе внимательный взгляд трактирщика и теряли дар речи.

Дни проходили быстро. Вечером Лина зажигала лампы. Стере приобрел несколько штук. Их широкие и высокие фитили давали мягкий свет.

— Добрый вечер! — обменивались приветствиями посетители и продолжали пить.

Ее муж знал свое дело: в заведении не переводился народ. Часто приходили новые посетители, которых, расхваливая водку, приманивали завсегдатаи. В трактир вели все пути. Даже железнодорожники из Гривицы делали крюк, чтоб зайти к Стере. Где же еще прополоскать глотку рабочему человеку? А мусорщики, разгрузив с десяток машин, прихватывали шоферов, спешили в трактир и оставляли там свои денежки. Старьевщицы, и то научились пить по глоточку. Стоило им захмелеть, и завсегдатаи вытаскивали их за длинные юбки на улицу.

Горемычный народ! Заработки маленькие, детишек куча, как их прокормишь? Стере не мелочился, ничем не брезговал. Поил в кредит, ставил им в счет. Иногда вмешивалась Лина:

— Зачем ты даешь им в долг, Стере?

— Не будь дурой! Они все равно придут ко мне. Выпивка — что лекарство: лечишься — пьешь, вылечишься — еще хочется! К тому же я путаю: пьет пять стопок — пишу шесть. Разве все упомнишь? А когда приносит деньги, я говорю: «С тебя столько-то!» И он платит, ему и невдомек. Как говорил мой хозяин, дай бог ему здоровья: «Пусть другие шляются по гулянкам — ты копи деньги и жди своего часа, а босяков и без тебя хватает».

Он теперь уж не казался жене хмурым и некрасивым. Многое они пережили вместе. Когда построили дом, между ними были нелады. Стере не хотел вписывать ее в свидетельство о владении. Они даже поссорились. Это случилось в тот день, когда пришли подрядчики с планами — два хорошо одетых толстяка с золотыми