Яма - Эуджен Барбу

этому времени Гривица принимала совсем другой вид. Проносились повозки, толпились приехавшие за покупками люди. Кирика и Матей незаметно добирались до своих трущоб. Дорога вела мимо заведения Стере. Они видели сверкающую на солнце жестяную вывеску и столы, вынесенные на улицу по случаю ясной погоды. К концу дня двор трактирщика заполняли старьевщицы и мусорщики. Нельзя же пройти мимо и не поздороваться!

В трактир стали захаживать и оборотистые молочники из Болинтина. Никто не знал, что влекло их сюда: то ли запах цуйки, то ли какое знакомство. Они приезжали в высоких фургонах, забитых бидонами с молоком, спрыгивали на ходу, привязывали своих тяжеловозов к забору и, громко переговариваясь, входили в трактир. Крепкие мужики, сразу видна хозяйская закваска; у них были прямые, как по линейке вычерченные, брови и плотоядные мясистые губы. Хотя зима и прошла, они все еще ходили в меховых шапках из густой длинношерстной мерлушки. Одежду носили странную. Кафтаны из грубого сукна, под ними телогрейки из белой овчины, на ногах — сапоги. Ступали тяжело, твердо. Денег у них была уйма. Стере сразу это смекнул. Они пили залпом, раскатисто смеялись, кидали деньги на стойку и уезжали в город продавать молоко и масло. Под козлами везли бочонки с брынзой и сметаной. Когда приезжали с женами, привозили и сбитые сливки для барынь. Трактирщик провожал их до двери, смотрел на гладких лошадей, на сверкающую упряжь и заискивающе спрашивал, заедут ли еще. Они наведывались раз в неделю. Проселочная дорога вела к железнодорожному переезду, и они сокращали путь, проезжая мимо ямы, через пустошь. Со временем трактирщик запомнил их по именам. Они были выписаны на голубых досках фургонов: Кристу Сурчел, Николае Апопий, Буланча, Ненишор. Над фамилиями маляр искусно вывел: «Владелец». Молочники жили богато, в деревне у них были дома, пахотная земля, скот. Каждая корова давала литров двадцать молока в день, не меньше. Молоко возили в Бухарест, ведь до него было рукой подать. Если они выезжали из дому часа в три ночи, то к полудню попадали на торговый тракт. Заправившись цуйкой, мчались во весь опор по Гривице, усердно погоняя лошадей, и останавливались у особняков богачей; продавали там молоко и полученные деньги прятали в широкие кожаные пояса, а вечером с пустыми бидонами были уже на полпути к дому. По субботам, распродав свой товар, нагружали фургоны отрезами материи для жен или любовниц. Швыряли тысячами. Всегда веселые, они набивались в трактир и перешучивались со Стере. Кристу, самый жуликоватый из них, подмигивал заплывшими глазками, чесал за ухом, в мочку которого была продета серебряная серьга, и говорил:

— Ну, как дела? Идут?

— Живем помаленьку… — уклончиво отвечал Стере.

— Между нами говоря, кому подработать, как не молочникам, попам да трактирщикам, мы же наживаемся на водичке… — И весело ржал.

Чтоб доставить им удовольствие, трактирщик тоже смеялся. Рад был, что оказался на их пути. Деньги набегали, деньги шли к деньгам…

За несколько месяцев ландшафт изменился. Рядом с Филантропийской окраиной выросла новая трущоба. А у городской черты, возле прудов, строились здания побогаче. И селился там совсем другой народ. Домовладельцы — люди солидные, с большими деньгами. У них были собственные машины, много прислуги. Между каменными заборами, сплошь увитыми розами, они проложили мощеные дорожки, по обочинам высадили молоденькие липы. Просторно поставили двухэтажные дома с балконами, основательные и нарядные, стены выкрасили в мягкие тона, и они засияли на солнце; деревья в тенистых дворах заботливо подстригли. На аллеях, посыпанных гравием, бегали громадные серые собаки с длинными, как у аистов, ногами. Сразу у каменных ступенек дома начинался газон, а в олеандровых зарослях скрывались беседки или зеленые скамейки. На окнах висели дорогие прозрачные занавеси со шнурами и бахромой.

Тарапаны оставались посредине, на открытом месте, разграничивая эти две территории, нарезанные землемерами примарии. В конце длинной мощеной улицы расположились рынок и деревянные лавчонки. Здесь другие торговцы пытали свое счастье на новом доходном месте. Оживленный гомон торга слышался издалека. Конка жалобно скрипела на железных рельсах; когда лошади чего-нибудь пугались, она останавливалась; сразу собиралась толпа зевак — пойдет она дальше или не пойдет? Грузовики с кирпичом, громыхая, тряслись по ухабистой мостовой. Над улицей плыли клубы пыли. Цыгане сгружали песок и известь. Каменщики трудились с ранней весны до самого ноября. Между Гривицей и широким шоссе, ведущим в северную часть города, по обширному пустырю прокладывались новые улицы. Куцарида росла вширь. Новые дома — одни хорошие, другие возведенные наспех, впритык друг к другу — заполняли все пространство. Пустошь разделили на квадраты и на перекрестках установили колонки. Население быстро прибывало. Стере задавал себе вопрос: откуда у людей берутся деньги? Это было время рискованных сделок, и никто никого не щадил. Заимодавцы драли шкуру с должников, богатели.

Многие наживались за счет бедняков.

Женщины запасали впрок кукурузную муку и картофель; молва твердила, что грянет революция.

Прошел слух, что на Куцариде участки дешевле, все туда и ринулись. У самого спуска в яму пристроились железнодорожники, рабочие, каменщики и мусорщики.

Прибился сюда и Тилика, невесть откуда взявшийся нищий брадобрей. Худой, в чем только душа держится, принес он с собой мешочек с инструментами и бумажку от примарии, где значилось, что за землю уплачено полностью. А земля — вытянутый участочек с каменистой почвой, замусоренный жестянками.

Вновь прибывший сначала зашел к Стере, побеседовал со Спиридоном и Ильей, рассказал им, кто он, и люди пришли ему на выручку. Все нуждались в парикмахере, потому что заросли, как медведи. Надавали ему советов да и материалами подсобили — кто доску дал, кто камень, десяток гвоздей, лист железа… Трактирщик ссудил под проценты небольшую сумму. Словом, помогли ему встать на ноги.

Тилика выстроил нечто вроде сарая с маленькими окнами и смело принялся за дело. Работы было хоть отбавляй! Приходили мусорщики, каменщики, железнодорожники. А Тилика к тому же был остер на язык, наговаривал сорок бочек арестантов. Он брил загрубевшие щеки клиентов и наводил им красоту к праздникам; жители магалы посылали к нему и детишек, чтоб он укоротил их непокорные вихры. Так ему удалось расплатиться с долгами. Завел он себе щегла в клетке, разукрашенной лентами и бумажными цветами, приобрел старое, потрескавшееся зеркало и набор ножниц. Водочку он тоже любил — мелочь, которую ему давали на чай, не залеживалась в его карманах.

Как-то весной приблудился сюда и Гогу — портной. Вскоре и у него появились клиенты. Брал он недорого. Его жена умела шить платья. Она была такая толстуха, что с трудом пролезала в дверь, а уж высокая — на голову выше всех здешних баб. Звали ее