Яма - Эуджен Барбу

Покупатель сделал вид, что уходит, поглядывая на волов соседнего торговца.

— Четыре, — уступил владелец быка, надвинув шапку по самые уши.

— Послушай, как он мычит, разве здоровый вол так мычит?

— А задаром не хочешь?

— Две, — небрежно бросил купец.

— Три…

— Ни лея больше!

Продавец уперся:

— На даровщинку захотел?

— Баста!

— Три.

— Ну, я пошел! Некогда мне тут с тобой лясы точить…

Хозяин встал из-за стола и, плюнув на барышников, направился к загону, где Кокырца продавал кобыл. Оставались еще жеребенок и пара кляч. Он как раз торговался с покупателем, и жена подсобляла ему.

— Таких лошадок вам больше не найти, — тараторила она.

Покупатель осмотрел кляч, ощупал их вздутые животы и покачал головой:

— Вы их накачали водой, знаю я вас…

Конокрады подошли поближе, делая вид, что не знают Кокырцу. Флоря прикинулся простачком:

— Ай да лошадки, любо посмотреть! Я сторговал сегодня утром по две тысячи за штуку, а выглядели они куда хуже! Лопни мои глаза!..

Покупатель надвинул на лоб грязную шапку и ничего не сказал.

— Берешь? — спросил Кокырца, подтягивая штаны.

— Дорого просишь.

— Дорого? Какое там дорого! Пять тысяч вместе с жеребенком?

Купец заколебался и буркнул:

— А документы на них есть?

— Еще бы! А ты как думал?

Кокырца вытащил пачку бумаг с печатями и гербовыми марками.

Бозонча привалился к грязному забору, равнодушно глядя на торг, готовый, однако, если вспыхнет скандал, ухлопать дотошного покупателя. Тот еще раз внимательно осмотрел животных и сказал:

— Я старый лошадник, и, если хочешь знать, эти лошади краденые… Глянь-ка на их шерсть!.. — заметил он.

Георге подошел к нему вплотную и усмехнулся:

— Уж не из полиции ли ты, племяш?..

Хозяин вытащил кинжал с перламутровой ручкой и принялся небрежно ковырять им забор. Санду зашел купцу за спину, и тот, оценив ситуацию, поспешил сказать:

— Даю четыре. По рукам?

Конокрады облегченно вздохнули.

— Он из наших! — засмеялся Георге, хлопая его по плечу. — И что это тебе взбрело на ум бросаться такими словами?..

Ярмарка близилась к концу. Над полем висело густое облако пыли. Обор пустел. На земле валялась солома, истоптанная скотом, лепешки навоза и огрызки яблок. Торговцы пересчитывали деньги, сидя под возами, в тени. Кое-кто развел костры, пекли кукурузные початки. Запах дыма разносился далеко вокруг. По бухарестскому шоссе мчались во весь опор порожние повозки. С запада надвигалась тяжелая черная туча. Сильный порыв ветра закрутил столб пыли и погнал мусор по торговым рядам. Зашуршали сухие тополиные листья, и желтый дождь посыпался на опустевшие столы, за которыми торопливо допивали вино последние посетители. Половые собирали пустые кувшины и тарелки с объедками.

— Ну, братва, теперь гульнем, — с довольным видом сказал Бозонча.

Кокырца протянул ему пачку денег, завязанную в косынку.

— Возьми, Хозяин! Тут вся выручка! Дели на всех сам…

Бозонча сунул пакет в широкий карман штанов и усмехнулся:

— До весны хватит? Как думаешь, Георге? Ты ведь у нас самый бывалый…

— Да что тут думать? Абы не очертенело…

Стремительно хлынул крупный дождь. Конокрады кинулись в корчму. Они были голодны как волки.

— Кто здесь подает? — властно кликнул Оака.

Полутемная комната с закопченными стенами была почти пуста. Лишь в одном углу гуляли три купца с музыкантами. Они здорово набрались и сонно пялили глаза на певца, уныло тянувшего свою песню.

Санду сдвинул два стола. Расселись. Половые бросились накрывать. Нику Шкура вытянул длинные ноги и удовлетворенно вздохнул.

А потом они накинулись на еду. Да как… Сам корчмарь с женой и слугами таскали им кушанья. На дворе хлестал ливень, в такую погоду нечего было ждать других посетителей.

После удачного дела хорошо поесть бараньи отбивные, мамалыгу и суп из потрохов, приправленный уксусом и чесноком. Георге упрел, ежеминутно шастая на кухню. Корчмарь только что получил с бойни несколько корзин с печенкой и потрохами ягнят, и Георге нацелился на лучшие куски. Он оттолкнул кухарку, открыл корзины и стал выбирать.

— Нам вот это, и это, и это! Без разговоров! Со мной шутки плохи!

Слуги промыли потроха, с которых стекали жир и кровь, разожгли гратар, и дело пошло. Не приведи господь, какие гости!.. Корчмарь бодро, но с некоторым беспокойством покрикивал на слуг.

Бозонча подозвал музыкантов и стал расспрашивать:

— Вы кто такие, откуда? А ну, выкладывайте!

— Мы оркестр Митики Чолана, большим людям играли! — сказал один из музыкантов.

Их было четверо: белозубые, с влажными черными глазами и сладкими улыбками. Цимбалист прошелся по струнам и подмигнул остальным:

— Думитру меня звать, плакали твои денежки!

Осунувшийся, много ночей не спавший, с гноящимися глазами, он тем не менее очень бойко играл на цимбалах. Его инструмент зазвенел, и скрипач на лету подхватил мелодию.

— Сыграйте мне «Колечко золотое», — приказал Хозяин. — Или не знаете?

Ангел — так звали контрабасиста — сунул смычок под мышку и усмехнулся:

— Как не знать? Знаем.

Его тонкие, проворные руки с длинными пальцами коснулись струн. Някшу с белым, как у жениха, галстуком, играл на аккордеоне, четвертый же, Митика Чолан, играл на скрипке и пел. Все тертые калачи — и Думитру, и Митика, и Някшу, — известные еще со времен Мачиста. Они играли и бандиту Гике по кличке Соня, и Мьелу Колодке, и другим, разве всех упомнишь? Митика запел:

Колечко золотое —

И золото, и зло.

Любил тебя, девчонка,

Да мне не повезло.

Колечко золотое,

Спали тебя огнем,

Чтоб я тебя не видел

Ни ночью и ни днем!

Слеза, что набегает

На молодые очи,

Она не утешает —

Жизнь делает короче.

Прощай, уйду я, Нела,

Вечернею тропинкой,

На память я оставлю

Тебе одну слезинку.

Мила мне и Констанца,

И городская доля,

Но мне всего дороже,

Всего милее воля!

Нежные звуки скрипки заглушили шум дождя.

Георге потребовал, чтоб скорее несли суп из потрохов. Корчмарь расстелил чистую скатерть и разлил по стаканам ароматную, выдержанную цуйку, желтую, как подсолнечное масло. Приложились и музыканты, чтоб передохнуть и набраться сил.

Начали трапезу со злого салата по-сербски, в который жена корчмаря насыпала перцу, положила кружки красных помидоров, брынзу, синие баклажаны и рубленое баранье сердце.

От такой острой еды глаза на лоб лезли.

— Наливай, Оборвыш, хозяйский прихвостень! — набросился на старика Оака. — Горло дерет!

Санду втихомолку пил больше всех. Нику Шкура это заметил.

— Эй, ты, не зарывайся, у тебя глотка не луженая!

Санду — ноль внимания. Осушил еще бутылку. Попросил у