Яма - Эуджен Барбу

— Оторви мне горбушку от булки! — И с ненасытной жадностью набросился на хлеб.

Митика Чолан звякнул колокольчиком в знак того, что начинает новую песню, приложил руки к груди и затянул:

— Дед, скажи, когда коней крадут

                                    Да уводят?

— В ночь, когда зарницы бродят,

Вот когда коней уводят…

Губастый певец смотрел при этом на конокрадов, словно видел их насквозь. Старинная песня переплеталась с глухими вздохами аккордеона и заунывными звуками цимбал. Бозонча засмеялся, рассмеялись и остальные. Митика разошелся, пел с подъемом. Ангел постукивал пальцем по тыльной стороне контрабаса, словно щекотал его. Дорогое дерево нежно звучало в унисон песне.

Капитан уездных мест,

За что сажаешь под арест?

Был жеребчик сосунок,

И цены я взять не смог

За такого жеребенка,

Чтобы каждому ребенку

Дома хлеба дать кусок…

Кокырца наполнил стаканы, и конокрады осушили их залпом. Половой внес глиняную миску с супом из потрохов.

И все принялись хлебать…

Нику Шкура уплетал за обе щеки, он здорово проголодался. Сожрал пяток цыплят и два куска мяса. Оака толкнул его локтем:

— Слышь, не лопни!

— Не бойсь! — преспокойно ответил тот. — Я свою меру знаю.

И снова макнул краюху в кровяную подливку. Корчмарь принес несколько кувшинов с крепким красным вином, кисловатым на вкус.

Музыканты продолжали играть. Митика подмигнул товарищам и снова затянул:

Утром отпусти меня —

Приведу коня-огня,

Ну, а в полночи канун

Приведу тебе табун,

Иноходца, скакуна —

Первородца табуна.

— Давай, придурок, давай… — приговаривал Санду, потягивая из стакана.

Запевала прямо ластился к ним. Флоря стукнул кулаком по столу:

— Браво, босяк! Исполать твоей матушке!

— Садитесь с нами, съешьте чего-нибудь, — пригласил их Бозонча.

Цыгане мялись.

— Да ладно, мы тут в сторонке перекусим, — сказал вспотевший Някшу.

— Нет, рядом со мной сядьте, — рассердился Хозяин и приказал поднести музыкантам вина.

Часам к пяти вечера они совсем осоловели. Небо немного прояснилось. Дождь кончился. Корчмарь распахнул двери и впустил струю свежего воздуха. Думитру все еще перебирал струны цимбал, Митика пел уже сильно охрипшим голосом:

Пусти, женка, на порог,

От дождя я весь промок,

Я вернулся, отбыл срок…

Ангел лез со смычком чуть ли не в стакан Бозончи, подстерегая богатый куш. Хозяин сунул руку в карман и вытащил пачку сотенных. Сразу ожили черноглазые. Някшу сменил песню.

Мне с деньгами свет не мил:

Я к Марице зачастил,

Деньги по ветру пустил…

Скрипач пиликал, давая возможность передохнуть Чолану. Хозяин сыпал в цимбалы монеты пригоршнями.

Музыканты заиграли, как подстегнутые. Когда совсем стемнело, конокрады рассчитались с корчмарем, сунули чаевые половым и ушли, уводя за собой цыган; они держали путь в Трей Койнач, где жила Дидина, полюбовница Хозяина.

Обор совсем опустел. Подслеповатые фонари освещали дорогу на Мандравелу, и только собаки лаяли по дворам. Георге тащил раскисшего Нику Шкуру, то и дело расталкивая его.

— Проснись, черт полосатый!.. — приговаривал он.

Верзила заплетался, его вели под мышки. На помощь старику пришел Параскив. Впереди вытанцовывал Бозонча — одна рука за спиной, другая над головой. Он притоптывал по грязной дороге и выкрикивал:

Митика, жарь, наяривай,

Мне сердце заговаривай…

Разухарился, варнак, завелись у него гроши, теперь море ему было по колено. Он послал Санду и Флорю купить материи на платье своей крале, такая была у него привычка. Оака убежал вперед предупредить Дидину, что Хозяин идет гулять.

НАРОД

Стере широко распахнул дверь — дело шло к весне. Тепло, едва ощутимое, уже проникало в землю. На Куцариде прорезалась зеленая щетинка. От мусора, слежавшегося под снегом, шел пряный дух прелой листвы. Черная жирная земля набирала сил. Трактирщик взглянул на свои яблони. У каждого деревца он врыл по крепкому пасынку из акации и лыком привязал к молодому нежному стволу. Лениво, расслабленно позевывая, к его ногам льнули собаки. На Стере напало странное оцепенение. Он слушал клокотание в водосточных трубах: жестяные пасти выплевывали во двор грязную жижу — остатки талого снега. Смотрел, как медленно бледнела синева неба. Серо-белые тучи плыли к городу и застревали в проводах, висевших над домами, которые отсюда казались трактирщику игрушечными.

Со стороны Тарапан тянулись повозки, доверху груженные досками. Лошади с забрызганными черной грязью животами, несмотря на понукания возчиков, еле тащились. Прав был Григоре. Неспроста несколько дней назад в трактир заходил чиновник из примарии: он принес какие-то списки, чиркал что-то, сидя за столиком, и на вопрос трактирщика ответил, что вскоре у того будут соседи.

Стере прошелся по двору — собаки от него ни на шаг. Увидев, что привезли доски, весело присвистнул. Значит, приедут новоселы, станет больше доходов. Спускалась легкая вечерняя прохлада. Пустые повозки, громыхая колесами, удалялись по направлению к Гривице. Загорелись костры. Это приставили цыган сторожить штабеля досок. Веселые огни загорелись и на свалке — вернулись мусорщики. Глухо доносились звуки их голосов. При свете лампы Григоре раздавал им лопаты и метлы. Трактирщик подумал о том, что вот и зима уж позади. Многое он успел. Теперь у него был дом, как у людей, красивый, каменный, на солидном фундаменте. Стере становился зажиточным.

Он отворил ворота. Отсюда, с улицы, сквозь запотевшие окна видны были головы посетителей, металась тень Лины. Он направился вдоль забора к обрыву. Хотел там, наверху, вдохнуть запахи весенней ночи. Расстегнул ворот рубахи, ветерок прохладной струей освежил грудь. Ноги вязли в жирной грязи, он с трудом вытягивал ботинки, но продолжал идти, сторонясь падающего от костров света.

Кольнула тоска по родному дому, по покойным родителям, по деревне, откуда уехал он на чужбину лет двадцать назад. Март кончался, медленно таял снег, возбужденно кукарекали петухи.

Он заспешил обратно. Посетители ушли. Лина подметала черные, протертые керосином полы. Он запер за собой дверь и сказал:

— Оставь все и иди спать… Я сам закрою лавку.

Лина услышала, как он навешивал ставни, и открыла окно. Она тоже ощутила дыхание подкрадывающегося апреля, неторопливо и задумчиво стала раздеваться.

Окраину разделили на две части. Землемеры нарезали участки, забили колышки. Народ принялся за работу.

Первым прибыл Матей, детина с редкими волосами и темными, изъеденными зубами. Он ходил в оставшейся со времен войны крашеной суконной куртке, которую носил, когда еще жил в Молдове. В ней он валялся в тифу,