Яма - Эуджен Барбу

запрокинув голову, пьет жадными глотками. Быстро двигался его загорелый кадык, а рубашка из красного шелка распахнулась, открыв волосатую татуированную грудь.

Бутылка пошла по рукам. Нику Шкура пил стоя, расставив ноги над затухающим костром, высокий, как верстовой столб, и очень худой — одни кости. Когда он оторвался от горлышка, все увидели, что бутылка наполовину пуста.

— Ну и глоток, — сказал Санду Счастливчик.

Георге бутылку не взял.

— Пей, Оборвыш, — сказал Хозяин, — пей, чтоб зубы не выпадали.

Георге пожал плечами и молча вывернул горячую мамалыгу на деревянный круг. Санду посыпал ее раскрошенной брынзой. Воры взяли по куску. Оставили и Параскиву водки на донышке и обжигающей мамалыги, от которой валил пар.

— Налегай, сынок! — посоветовал старик. — Такую мамалыгу ты отроду не ел.

Параскив был голоден. Он жадно проглотил свою долю и ждал, когда кончат остальные.

— Знатная?

— Знатная.

— Греет?

— Греет.

Над ямой опустилась ночь, густо-синяя и холодная. Новичок услышал, как зашуршала трава. Мимо прошаркал Санду, неся под мышками два тяжелых арбуза.

— Вот вам и закусь, ребята, — сказал он, опуская их на землю.

Хозяин ловко раскроил арбузы, и все с жадностью набросились на красную, утыканную косточками мякоть.

— Нравится тебе у нас? — осклабясь, спросил Нику Шкура.

— Нравится, — рассеянно кивнул новичок.

Параскив задумался. Он ждал Флорю, а тот все не шел. Костер едва тлел. Георге подбросил пучок сухой травы, и вокруг пополз едкий дым. Воры снова принялись за игру в кости. Коротышка Оака сидел как проигравший в сторонке и щелкал семечки. Возле костра снова утрамбовали небольшую площадку, и Бозонча вынул кости.

Теперь начинал Георге. Он сплюнул и, будучи набожным, перекрестился. Кости полетели на землю. Горящими глазами все следили за стариком.

— Во, счастье привалило! — сказал кто-то.

— Снова дубль! — проворчал Нику Шкура.

Бозонча подобрал кости, улыбнулся во весь рот, так что сверкнули его крепкие белые зубы, тряхнул кулаком, прислушался к волнующему перестуку костей и бросил их на землю.

Сердито буркнул:

— Два-один.

После него бросил Нику Шкура.

— Срезал! — остановил его Санду и ощерился. — Мы не в бабки играем, ты нас не обжуливай.

Оборвыш бросил еще раз.

— Псу под хвост!

— Дубль-три…

Игра становилась все азартней. Подошел новичок. Видя, с какой завистью он смотрит на игроков, Хозяин спросил:

— Хочешь кинуть? Гроши есть?

— Есть.

Освободили для него место. Георге сгреб свои медяки и сунул в карман штанов. Оака равнодушно поджаривал пятки у огня. Сквозь продранные солдатские брюки виднелись грязные колени. От тепла клонило в сон, и, чтобы взбодриться, он запел:

Лист зеленый ячменя,

Сделай, господи, меня

Хоть бы звездным лучиком

Да над тем кирпичиком

У казармы, у казармы, у казармы…

Сплюнул шелуху и продолжал низким, приятным голосом:

Упрошу тогда полковничка:

«Ты не бей мово ребеночка,

В караул не ставь ночной,

Ведь заснет парнишка мой.

И не ставь вперед колонны,

Ведь он малый несмышленый,

Изведет он много пуль

У казармы, у казармы, у казармы…»

Рядом с ним на утрамбованном пятачке росла кучка монет по два лея.

У Параскива была легкая рука. Он трижды выиграл, и Георге посмотрел на него хмуро.

— У тебя лапа заколдованная. А может, мухлюешь?

Бросили еще несколько раз. Бозонча проигрывал и злобно курил, часто пуская дым через нос.

К утру же всех обчистил Георге. Оака давно уснул возле костра и ворочался во сне. А Флори, который должен был навести их на дело, до сих пор не было.

Всю ночь воры выспрашивали у Параскива, не опостылела ли ему лихая жизнь, знает ли он, что такое полиция и каково побывать у нее в лапах, умеет ли срезать карман так, чтоб ни бог, ни ангелы не почуяли, видал ли, как пускают кровь, и умеет ли молчать как могила.

Говорил в основном Санду, остальные больше клевали носом. В конце концов стал хвастаться, что он, Санду Счастливчик, научит новичка ремеслу, Параскив-де вспомнит, кто ему открыл воровские секреты, и без умолку нес еще много всякого.

Но разве они знали Параскива, разве знали, на что он способен и как жил до них? А парень думал: «За простачка меня держите… Погодите, я вам покажу». Улыбка чуть трогала его тонкие губы, прикрытые белесыми усами.

К рассвету пришел Флоря, запыхавшийся и злой, и сказал, что лишь на следующую ночь у них будет работа.

— Повезло тебе сегодня, щенок шелудивый, — заметил Оака, еще не очнувшись от сна, — но никуда ты, Параскив, от нас не денешься…

Затем спокойно растянулся под откосом, там, где легче было укрыться от утреннего холода. Молочный туман повис над пересохшей землей. Наверху, на рампе, горел масляный фонарь. Слышен был далекий лай собак, и на высоком обрыве появились первые мусорщики. Они привезли городские отбросы и узкими лопатами скидывали их под откос.

— У тебя нет теплого тряпья? Какого-нибудь кожушка, ведь зима на носу, — сказал Флоря Параскиву.

— Зачем? Я не мерзляк.

— Ну, а здесь тебе как?

— Братва что надо, есть с кем заработать. А то надоело без дела болтаться…

Солнце лениво вставало из-за горизонта, пригревая воров. Они спали вповалку, поджав ноги. Утренний ветерок шевелил черные волосы на могучей груди Бозончи.

Утром Флоря рассказал, что следующей ночью к деду Леу приедут возчики с кобылами. Дед этот живет в глиняной сторожке у рампы и охраняет имущество городской управы. Случка совершается втайне от властей, чтоб не платить налог. Жеребцы хорошие — здоровые, породистые. Ни одна молодая или старая кобыла не ушла оттуда, не затяжелев. Флоря узнал и цену: двадцать лей с головы. Деду — денежки, возчикам — приплод. Там, за прудом, под самым обрывом в деревянном загоне, полном навоза и бурьяна, держит старик своих «женихов».

При солнечном свете воры увидели гривастых коней и услышали громкое гордое ржание. Полчаса хода — можно пробраться камышом, а затем кустарником, даже птица не заметит. Новичок, как самый молодой и ловкий, должен связать вместе всех кобыл, по знаку Хозяина сесть верхом на одну из них и гнать по полям Куцариды, по Дудештскому тракту, по пустошам. В помощники ему дается Георге. Остальные вступят в дело, если возникнут трудности. Возчики — Флоря их знал — любили гульнуть: они устроят выпивку в сторожке, поставят магарыч за «невест». Лишь бы новичок оказался смекалистый и везучий, чтоб они его не учуяли.

— Положись на меня, Флоря, — сказал тот, когда услышал, что ему предстоит. — Я их обштопаю. Только вы не зевайте, если выйдет