Яма - Эуджен Барбу

Коней осадили перед корчмой. Извозчик ждал чаевых, и корчмарь дал ему горсть монет. Аглая шушукалась с тещей. Дрожки повернули и с грохотом покатили обратно. Все остановились возле вымытого дождями забора. Стере широко распахнул ворота:

— А вот и мой трактир!

И глубоко вздохнул. Солнце пригревало. Он подставил лицо под его ласковые лучи, и его массивный подбородок выступил вперед, словно указывая на что-то. Стере был горд и весел. Через его плечо Лина увидела темноватое окошко лавки. Дощатые стены были покрыты влажной сизой плесенью. Сквозь пыльные стекла окон ничего нельзя было разглядеть. Теща тихо пробормотала:

— Ох, и куда же ты попала, мамина радость!

Под стрехой крыши стремительно шмыгали толстые воробьи.

Жена мусорщика взяла девушку за руку, перевела через порог и сказала:

— Добро пожаловать к нам!

В помещении было холодно и пахло кислым вином. Лина оглядела пустые комнаты, стулья, топчан, голый пол. Вверху на полке горела лампа. Сквозь запыленные окна было видно, как мусорщики разгружают грузовик. Лина села на край твердой кровати, погладила рукой жесткую бязь простыни. Аглая сказала:

— Тесновато у нас! Но это только поначалу, пока дом, как у людей, не выстроите. Для того ведь и поженились, Что скажешь, господин Стере?

— Построим! Каменный, высокий, добротный. Правда, женушка? — обратился он к Лине.

Впервые так назвал ее. Она выглядела запуганной и растерянной, как человек, которого оторвали от родного дома и неведомо куда привели. И снова глаза на мокром месте.

Аглая поздравила торговца:

— Счастливчик! И приданое отхватил, а уж девка — загляденье!

Стере просидел с женщинами до обеда. Не отходил от Лины ни на шаг. Теща с женой мусорщика возились в комнатах, расставляли привезенные вещи, и корчма начинала понемногу преображаться. Отобедали вместе. Потом корчмарь взял оплетенную бутыль цуйки и отправился угостить мусорщиков.

Женщины помыли посуду, подмели пол, постелили на полки бумагу и расставили бутылки с вином. Лина хозяйничала хмуро. Убежала бы она со своей матушкой домой, бросилась бы в ноги отцу, чтоб разрешил весь век с ними прожить. Аглая тараторила без умолку, рассказывала про свое, про молодость. Почувствовав, что девушка не слушает, осеклась и жалостливо спросила:

— Да что с тобой? Ты как в воду опущенная.

— Оставь ее в покое! — сказала мать.

— Не бойся, — ободрила Лину старуха. — Стере неплохой человек. Вот увидишь. Аль тоскуешь по тому, по другому?

Лина молчала.

— Что поделаешь? Будто другие женщины не страдали? Послушаешься сердца — далеко заведет. Думаешь, мне Григоре сразу приглянулся? Что глядишь, страшна я? От работы стала такой. Эх, какой я была — пальчики оближешь! Не сразу к Григоре привыкла… Только бы твой за дом держался, делом занимался, не гулял, не волочился за каждой юбкой. Вот когда худо! Как-то летом случилось такое с моим муженьком. Присушила одна его там, за Грантом. Я гляжу, его словно подменили. «Да что это с тобой, Григоре?» — спрашиваю. Молчит. Только ругается сквозь зубы. Потом уж я пронюхала. «Так вот где у тебя болячка! — сказала я себе. — Ну, погоди. Я тебя вылечу!» Присосалась к нему, стала по пятам за ним ходить. Он меня кулаками снопит, я гну свое! И вернула домой. Чего я только не делала, да вот, погляди, он со мной, вдвоем мы и старость встретили.

Лина вроде слушала. Аглая села на стул.

— Господина Стере я знаю с того дня, как он здесь объявился. Перво-наперво к нам пришел. В Куцариду-то он с пустыми руками прибыл. Все трудом нажил. Видит бог, в достатке скоро заживешь. Слышь-ка, не гляди, что место тут пустынное. Пройдет годик-другой — разрастется магала. Примария вовсю продает земельные участки…

Аглая встала и нашарила рукой на полке бутылку сливовой водки. Принесла три чашечки.

— Выпьем! Напиток добрый, душу веселит…

И хлоп чашечку! Теща и Лина не шевельнулись.

Со двора слышались голоса мусорщиков. Пахло свежей травой. В запыленные окна било косое солнце. Языкастая Аглая не умолкала. Лина устало смотрела на Аглаю, на ее худое землистое лицо, иссушенное ветрами. Совсем старуха, если бы не черные живые глаза, которыми она так и зыркала из-под густых крутых бровей. Губы трубочкой, рот никак не закрывался. Когда Аглая смеялась, обнажались редкие зубы, и она их прикрывала концами шали. Из-под небрежно повязанного платка выбивались седые пряди волос. Аглая торопливо поправляла их и похлопывала костлявыми руками по коленкам, обтянутым широкой черной юбкой в сборку.

— Ты его приголубь, — поучала она Лину. — Диковат он, а ты, любочка моя, как я погляжу, тихоня. Скаредничать станет, ты его направь к еде повкусней, к рубашке получше приучи. Не больно-то он к этому привык. Жизнь не баловала его. Хлебушек божий, ох, вкусен. Поживешь — увидишь, кого в мужья себе взяла.

Аглая подлила себе водки и, полузакрыв глаза, выпила с наслаждением, утерла рот концом шали. Потянулась к бутылке и мать, а потом и Лина пригубила. До вечера перебрали весь мир по косточкам. Аглая учила Лину, что делать после того, что было, — разные там бабьи дела.

Стере все еще гулял — пировал с Григоре да с мусорщиками. Женщины допили бутылку, речь их стала сбивчивой и громкой. Они вновь принялись за еду. В комнатах посветлело. Хотели было позвать корчмаря, но Аглая предостерегла:

— Мужика не трожь, когда он гуляет. Знаю по своему. Он звереет, если суюсь, когда он со стаканом в обнимку.

Небо стало медно-багровым. Пахло горелым мусором. Григоре разложил маленький костер во дворе. Языки пламени попыхивали, рассыпая искры.

Послышались шаги.

— Ну, мне пора, — сказала Аглая.

Стере вошел, насвистывая. Прикрыл за собой дверь. Женщин обдало запахом цуйки. Муж держался прямо. Подсел к Лине. Теща поднялась и сказала, что и ей пора. Корчмарь просил ее остаться поужинать, но та отказалась. Она поцеловала Лину и долго прижимала к груди, орошая ей слезами лицо.

— Будь умницей, доченька. Не перечь мужу. Завтра придем с отцом проведать тебя, не тужи.

Зять проводил ее через пустырь почти до самого дома, оберегая от собак.

Когда Стере вернулся, жена ждала его с накрытым столом. Поужинали молча. Кончили есть, муж спросил:

— Хочешь спать?

— Нет, здесь душно, я выйду во двор.

Стере насупился. Жена прошла мимо, зашуршав платьем. Стере разулся. Принес таз, налил воды, ополоснул ноги и, вздыхая, с удовольствием размял пальцы. Туфли жали, от холодной воды полегчало. За окнами раздавался голос Григоре.

На душе было хорошо. Стере думал про свою жизнь в Куцариде, считал деньги, подаренные гостями. Тысячи клал к тысячам, металлические сотни — в полотняный мешочек, который стянул тесемкой и положил под