Яма - Эуджен Барбу

Женщины вместе с тещей готовились к пиру. Принесли лампы, повесили их на деревьях, сдвинули и связали столы, расстелили скатерти. Стульев было — не сосчитать. Стере прикатил бочонок вина, посаженый загодя позаботился сказать ему, где и какую цуйку в оплетенных бутылях купить — самую что ни на есть отменную.

Темнело, и гости начали усаживаться за столы. Музыканты отошли в сторонку. Невеста села во главе стола вместе с посаженым, жених — с родителями невесты. Она украдкой вздыхала. Глаза у нее погрустнели, она все поглядывала на забор, за которым, наверное, таился Николае. Во дворе пахло цветущей вишней, ветер заворачивал скатерти и терялся за оградой, откуда доносился шепот любопытных кумушек.

Начался пир. Григоре и Аглая наливали вино в начищенные до блеска кружки. Гости не мешкали. Пили. Закусывали маслинами, луком, нарезанным кружочками и политым уксусом, поджаренным хлебом, уписывали белую жирную брынзу. Еды, слава богу, было вдоволь!

Родственники бочара вставали один за другим, произносили тосты в честь посаженого отца, невесты, ее родителей и жениха. Шутники и зубоскалы, они знали много свадебных прибауток, припевок. Поднялся кум Гицэ Былку и прокричал зычным голосом, слышным до самых Тарапан:

Женишок, женишок,

Коли так надумал бог,

Хвать невесту-недотрогу

И целуй на пользу богу![7]

Смех, рукоплескания, потом взял слово кум Таке, тоже златоуст — голос сладостный, сволочной:

Делай дело как получше,

Только был однажды случай:

Как настал желанный миг,

Она просит, а он… пшик!..

Гогот гостей покрыл остальные слова. Лина от стыда чуть сквозь землю не провалилась. Уставилась в тарелку не дыша.

Принесли вино. А родичи тестя еще не выдохлись. Сел кум Таке, поднялся кум Василе и как бы от лица невесты продолжил:

Что хочу я — знайте, люди:

Пусть кровать потверже будет!

Григоре покрикивал на музыкантов. Женщины принесли жаркое на блюде и соусы к нему. Поднялась и теща помочь. Стере слушал молча. Хмельные пары медленно пробирали его. Он слышал игру скрипачей и гармониста, и необычная радость подтолкнула его ближе к невесте, сделала смелее. Стере несколько раз подряд чокнулся с Рошиоарой и с посаженой матерью. Тарелки, доверху заваленные румяными кусками мяса, стремительно опустошались. Григоре украдкой опрокинул несколько стаканов вина — уж больно его жажда мучила. Аглая с мужа глаз не спускала, покрикивала, чтобы он получше заботился о гостях. Сама она из сил выбилась, потому тоже на кухне подкрепилась: несколько стопок водки на пару с женой бочара опрокинула.

Из хозяйского дома выбежала крестная Смаранда, поигрывая широким мельхиоровым подносом, на котором лежал румяный поросенок, нашпигованный пряностями, обложенный широкими листами зеленого салата, с сухой золотистой соломиной в оскаленных зубах. Поднос живо окружили музыканты, наяривая плясовую. Женщина легко пританцовывала вокруг стола, вертела свежее, аппетитно пахнущее блюдо под самым носом алчных гостей, повыше поднимала свой роскошный груз и выкрикивала:

— Эй, кто заплатит? Кто купит?

Крестный Таке, зная обычай, вытащил горсть монет и хотел бросить их на поднос.

— Цыц! — одернула его жена.

Скрипач постучал смычком по деке.

— Кто даст больше? — спросил Гицэ Былку, помахивая сотенной бумажкой.

Смаранда обошла вокруг свадебного стола. Поросенок скалил зубы среди гогошар и зеленого салата. Гости упрашивали Смаранду, позвякивали деньгами.

Она пошла по второму кругу. И глядела прямо на посаженого отца. Пекарь порылся в карманах и выложил на стол горсть мелочи, а уже потом две голубые сотенные бумажки. Женщина кивнула головой. На лбу у нее выступил пот.

— Э-ге-гей, отдаю! Кто больше?

Никто не дал больше. Посаженый отец взял нож и вилку. Ему выпала честь первым отведать ароматную жареную поросячью ножку. Поднос поставили перед ним. Смаранда жадно схватила деньги и помахала ими над столом:

— Двести лей на приданое невесте! — кричала она, пока пекарь старательно резал подрумяненного поросенка.

Посаженый отделил себе отменный кусок и передал поднос жене.

Пир лишь начинался. Гицэ Былку крикнул цыганам:

— А ну, сыграйте «Периницу», чтоб и нам почмокать невесту! Что скажешь, женишок?

А что Стере? Он смеялся:

— Целуйте, чего там, да поскорей, не то уведу ее к себе.

Музыканты оживились. Завертелась хора. Вел ее посаженый отец, прищелкивая пальцами, за ним тесть и гости, соседи и родня. Магала дрожала от выкриков и гиканья. У ворот стояли те, кто не был зван на свадьбу, переговаривались, подталкивали друг друга локтями. Невесту приподняли и внесли с пением в круг:

Кто танцует периницу,

Тот целуется с девицей.

Девушка как в забытьи переходила из рук в руки, к ее лицу склонялись жесткие щеки, щекотали чьи-то усы. Лину будто захватило водоворотом. Сладкое головокружение тяжелило веки. Она видела двор, фруктовые деревья и пьяных гостей, яростно танцующих вокруг нее, и багрового, разгоряченного вином жениха, и своего отца при галстуке, широком, свисающем до самого живота, туго обтянутого кожаным поясом. Все — белый, вертящийся круг…

Пекарь обошел женщин, держа наготове подушечку, и приплясывал в такт музыке. В конце концов выбрал невесту. Она наклонилась и подставила ему щеку.

— Нет, — отмахнулся посаженый отец, — только губы!

Вокруг шум, смех. Лина стиснула зубы, посаженый жадно припал к ее губам. От него разило водкой. Девушка подняла подушку с земли и, потрясенная, стала озираться, не зная, как выскользнуть из дикой хоры. Аглая показала ей рукой на Стере. Жених не спускал с нее глаз. Невеста приблизилась к нему и встала на колено. Он взял ее под руки, Лина опустила голову ему на плечо. Корчмарь что-то пробормотал и обнял девушку.

Музыканты сменили мелодию. С влажных от росы деревьев повеяло утренней прохладой. Закукарекали петухи. Тесть поманил цыган пальцем:

— Эй, сыграйте и мне, для души…

Аккордеонист раздул мехи и прислушался к такту цимбал. Не переставая играть, скрипач запел совсем тихо, а потом все громче, набирая силу:

Как тростинка, ты стройна,

Красотой своей пьяна,

Губы — сладкая зараза,

Очи черные для сглаза,

Ну а брови для обмана,

Для любови, для дурмана.

Словно бальзам на душу бочара пролили. Старик здорово набрался водки. К нему подсел пекарь и заказал цыганам «Если день…».

Певец хорошо знал слабинку посаженого. На многих свадьбах довелось им вместе побывать. Начал он приглушенным, задушевным голосом:

Если день, то нету ночи,