Яма - Эуджен Барбу

Священник в парчовом облачении, в вытканной золотыми крестиками епитрахили подошел к жениху и невесте. Поблескивали хоругви с ликом богородицы, держащей младенца на руках. У батюшки были добрые глаза и мягкий грудной голос. Он читал из Евангелий, переворачивая листы мизинцем и закрывая поочередно большие книги в тяжелых медных окладах с серебряными застежками. Потом батюшка произносил нараспев молитвы, которые он знал наизусть, ждал ответа дьячков, скрытых в тени клироса, и выбрасывал кадило в сторону толпы. Цепь равномерно позвякивала, словно колокольца; расходился волнами благоуханный дым. Пел мужской голос, слышался сухой кашель Григоре. Стере вдруг увидел перед собой обручальные кольца, свадебные венцы на красной бархатной подушке. Жених и невеста поклонились несколько раз, охваченные благоговением.

Потом оба почувствовали, как железные обручи сжали их горячие лбы. Жених и невеста обменялись золотыми кольцами; не задумываясь, ответили, что хотят принадлежать друг другу как муж и жена. Посаженый отец ухмылялся в пожелтевшие от табака усищи.

Батюшка прочитал молодым проповедь, дабы жить им в согласии, дабы жена повиновалась мужу и в горе и в радости, и еще, и еще, потому что был начитан и любил свое дело.

Под конец пропели «Ликуй, Исайя», и священник благословил молодых. Невеста стояла, потупив глаза, жених был горд и взволнован. Пекарь прикрывал рукой пламя свечи, посаженая мать и тесть сияли, а Аглая и Григоре прослезились.

Потом все, облегченно вздохнув, вышли из церкви к экипажам в сопровождении толпы любопытных. Ослепительно сияло солнце, весенний ветер ласкал щеки. Стере спросил Лину:

— Страшно?

— Да.

— Ничего, все образуется!

Разделились. Родители невесты с Григоре и его женой поехали к дому бочара, где готовился свадебный пир. Посаженые с молодыми отправились к фотографу. Возница в голубой бархатной ливрее гикнул на послушных лошадей, и те рванули к вокзалу — понеслись галопом, лихо потряхивая расчесанными гривами, украшенными латунными звездочками и бумажными цветами. Изредка он хлестал их по сильным рыжеватым крупам, мокрым от пота. Мускулистые широкогрудые кони гордо ржали, помахивая коротко подстриженными хвостами и цокая копытами по мостовой.

Прохожие до самого вокзала с любопытством оглядывались на свадебный поезд. Посаженый отец со шляпой в руке кланялся направо и налево. Все его знали. То и дело он подкручивал усы, похожие на хвост ласточки, нависшие над широкими полными губами, шумно втягивал в грудь свежий весенний воздух и щипал за щечку невесту, подбодряя ее. Посаженая мать придерживала черную шляпку с тульей, чтобы ее не унесло ветром. Стере вздыхал и нетерпеливо потирал рукой подбородок, поглядывая украдкой на невесту. По дороге к фотографу Лина не проронила ни слова.

Ателье было поблизости. Они пересекли мощенную булыжником площадь перед почтой и остановились у двухэтажного серого здания со множеством широких окон. Все вышли из экипажей. Посмотрели на витрину с фотографиями. На маленьких кусочках тонкого картона были запечатлены незнакомые лица: толстые торговцы в праздничных костюмах, женщины в высоких шляпах, голые пухлые младенцы на медвежьих шкурах, офицеры в киверах, с наградами, крестьяне в длинных рубахах, перехваченных широкими кожаными поясами, кичливые перекупщики, железнодорожники, рабочие трамвайного депо. Вошли. Впереди посаженый отец, знакомый с немцем-фотографом, за ним посаженая мать, помогавшая Лине подниматься по ступенькам, и, наконец, жених. Фотограф предложил присесть. Он затараторил шепеляво, с резким выговором, они едва понимали его. Вертясь вокруг пекаря, он принялся вытаскивать одну за другой кипы фотографий — образцы.

— Сепия, три тшетверти, тшерны, бюст, на ножках с тополь, бес тополь, с декорацией, бес декораций…

Смотрели все — и невеста, и посаженая мать, и Стере. Фотографии двух цветов, красноватые и серые, были хороши. Посаженый отец не стал прицениваться и спросил корчмаря:

— Как тебе хочется, сынок? С тополями?

— Все равно! Было бы похоже.

Немец поглядывал на них из-под очков, закрепленных за ушами черным шнуром. И сыпал вопросами:

— Сепия или тшерны? С декорациям или перви класс с цветки и с дворец?

— Дорогие. Первоклассные! Один раз женится человек!

Фотограф исчез за занавеской, чтобы подготовить кассеты. Лина оживилась. Поправила волосы под померанцевым венком, разгладила складки на платье. Извозчик принес свечи из дрожек.

Немец позвал их и рассадил перед желтым ящиком с трубкой, в которой поблескивало стеклышко; в середине — жениха с невестой, державшихся за руки, по бокам, у свечей, — посаженых. Фотограф велел не двигаться, побежал к аппарату, сунул голову в полотняный мешок, потом высунул ее, попросил, чтобы позирующие сдвинулись ближе друг к другу, зажег вверху лампочку, принес букет восковых цветов и вложил их в руки невесты.

— Минут! — крикнул он.

Нащупал рукой шнур. Все уставились в горловину ящика. И замерли. Что-то щелкнуло. Фотограф закивал, благодаря. Все. Карточки будут готовы через восемь дней. Пекарь заплатил, и все снова сели в экипажи.

Вечерело. От распустившихся деревьев пахло свежей молодой листвой. Кони цокали по булыжной мостовой. Извозчик разгонял толпу, теснившуюся на дороге, криком «посторонись!». Это был пестрый люд: бабы в ситцевых платьях — красных, голубых, зеленых; солдаты в одежде цвета хаки, торговцы в костюмах из добротной ткани, в жестких шляпах, с тростью в руках; олтяне, с гиканьем увивающиеся вокруг крепких белозубых девок, одетых по-крестьянски, — все смеялись и веселились, потому что был воскресный день.

Лина почувствовала на себе любопытные взгляды и прижалась к сильному плечу Стере. Экипажи свернули к магале, где жили железнодорожники. Соседи всем скопом ждали молодых у ворот. Музыканты играли свадебный туш «Добро пожаловать». Аглая горячила музыкантов:

— Давай! Веселей! Так! Так!

Кони остановились. Толпа ринулась к экипажам — поглядеть.

И, выходя, молодая увидела Николае. Он прятался за спинами баб. Взгляд у него был печальный, суровые складки залегли у рта, будто старше стал. Он показался ей очень красивым, и она чуть не разревелась.

Посаженый взял ее за руку, повел во двор к музыкантам. Начался танец. Двор сотрясался от гула. Бочар позвал на свадьбу всех родственников из Обора с детьми, женами — людей, сразу видать, цепких. Все как один мастера, бывалые застольники, разряженные в пух и прах, на ногах сапоги, лица красные, налитые: тронь — лопнут. Тут и крестный Таке, гора-человек, слегка косоглазый, со своей плюгавой рыжеволосой женой, любительницей выпить; и свояк Василе, колесник, тоже здоровенный детина, вдовец с двумя детьми, и Гицэ Былку, седой мрачный старик, который зло и без устали осушал кружки, тут и его жена, крестная Смаранда — с виду молчунья, а глазищи так и бегают по сторонам; и наконец, старая родня тещи — Кристя, мужик в силе, сквернослов, крепко и въедливо пьющий.

Ходили вприсядку с