Яма - Эуджен Барбу

мастера упились. Они храпели на ходу, вымотанные, желтые от бессонной ночи, бухались на бархатные подушки и тут же замирали, скрестив руки на груди. Женщины торопили извозчиков, и дрожки мчались к Гривице.

Солнце блеснуло в запотевших окнах. Заалели цветы на вишнях. На порог вышел тесть и позвал жену:

— Принеси-ка нам бутылку водки, я хочу чокнуться с сыном! Позови Лину, пускай собирает, что там у нее есть. Пришла пора расставаться.

Теща принесла бутылку, поставила на стол и вышла зареванная.

Молодая сидела подле посаженого и молча глядела поверх мокрого от росы забора.

Пьяный пекарь тихо напевал на ухо скрипачу, а тот вторил ему, нежно водя смычком по струнам:

Мария, на свадьбе твоей…

Пекарь вздыхал и втолковывал Гицэ Былку, который рухнул головой на стол:

— Ох, и любил же я одну, боже ты мой! — Ему плакать хотелось.

Он схватил стакан, кусанул его край сильными зубами. Стекло хрустнуло и окровавило ему губы. Посаженая рявкнула:

— Да ты окосел, Митру!

Гора подарков все росла. Стере вышел, сел во главе стола, мысленно стал подсчитывать.

Аглая по очереди выкликала имена оставшихся гостей. Подходила то к одному, то к другому:

— Пир горой! Дружка кум Драговей дарит сто лей и поднос для торта!

И снова озиралась.

— Кто раскошелится, чем отдарится? — подбивала она тех, кто поприжимистей.

— Здоровья молодым! Здоровье — дороже всего на свете! — отвечали сквалыги.

С востока сквозь ветки вишневых деревьев пробивался тусклый свет зари. Лина глядела на мокрые следы от стаканов на белой скатерти, и ее мало-помалу охватила грусть. Все казалось ей грязным. Блеклое небо и сероватые стены дома будто политы щелочью, чадно горят на фруктовых деревьях закопченные жирные лампы. Костюм топорщится на женихе колом.

Рошиоара поманил Стере, тот поднялся, и они вошли в дом. Теща, охая, складывала на кровати приданое.

— Гляди, сынок, шесть простынь, шесть наволочек, Волосяной матрас, занавески на окна, дорожки, платки, блузки, юбки моей девочки, вещи носильные, туфли, чулки, две скатерти — все тут…

Лицо у бочара было веселое, будто с плеч гора свалилась. Когда жена кончила говорить, он добавил:

— Человек я честный, слово с делом у меня не расходится!

Кто отдает, избавляется от забот. Теща враждебно смотрела на чужака. Женским умом своим она жалела о вещах, ох, и трудно они приобретались, а пришлому легко достаются вместе с дочкой — знай бери да уноси…

Корчмарь бережно пересчитывал вещи, откладывая их в сторону.

— Добро, — бормотал он.

Он посмотрел во двор — на бутылки с вином, на жену. Красивая Лина! Бледная, с тонкими побелевшими губами, она глядела в светлеющее небо. Мать позвала дочку. Та поднялась, не говоря ни слова, открыла дверь и безучастно посмотрела на приданое, громоздившееся посреди комнаты. Слепо пошарила на полках шифоньера — они были пустыми и пряно пахли лавандой. По отполированным доскам забегали вспугнутые тараканы. Лина захлопнула тяжелые дверцы шкафа и поглядела на сидящих отца и мужа, которые мирно попивали водку.

— Это мой труд, достаток, скоплен нелегко, но мне ничего не жалко. Бог вам в помощь, дети мои, и пусть вам везет в жизни! Приумножьте то, что я дал!

Слова тестя были по сердцу Стере. Он сгреб деньги, подержал их в руке, будто взвешивая, и сунул в карман пиджака.

— Не тревожьтесь, — сказал. — Я не какой-нибудь там лопух. Где деньги сею — урожай собираю.

Теща подлила водки в стаканы. Вмешалась в разговор.

— А и наша дочка, Стере, она в грамоте сильна. Ты живи с ней по-людски, не бей, не матери! Она привыкла к доброте и ласке… Что ж, поплачет денек-другой, поначалу-то трудно, а там, глядишь, и пообвыкнет…

Лина не слушала. Она облокотилась о подоконник и глядела на опустелый двор. Ветер стряхивал лепестки с цветущих деревьев на грязные деревянные столы. На стульях посреди двора прикорнули музыканты и свояченицы. Совсем захмелела и Аглая. Стере растолкал ее и с трудом отправил домой, чтобы она постель постелила — ведь он молодую в дом ведет.

Певец, черный с недосыпу, напевал на ухо посаженому:

Где родная заночует,

Кто родную облюбует,

С кем родная нынче ляжет,

Кто ей поясок развяжет?

Цимбалист отбивал такт с закрытыми глазами, во сне. Инструмент играл как бы сам по себе: «Динь, динь, динь, динь…»

Голова цимбалиста свешивалась на грудь, порой он испуганно вздрагивал и проворней ударял по струнам. Потом снова засыпал. Только пальцы его неустанно работали.

Лине стало смешно. Она задернула занавеску. Отец складывал белье и подарки в сундук, чтоб вместе со Стере и Григоре отнести его к дрожкам. Плиту уложили ножками кверху рядом с корытом.

Пора было отправляться. Во дворе пекарь кинулся на музыкантов:

— Эй, вы, сони, что дрыхнете? Играйте прощальный марш, молодая-то уезжает!

Цыгане встрепенулись, Лина робко подошла к Стере, который ждал ее, разговаривая с посаженым. Тот звал жениха за стол — похлебать на дорожку кислой, острой, как огонь, чорбы из потрошков, наспех приготовленной тещей. Чорба снимет усталость, а то и он, пекарь, был всмятку, едва глаза продирал.

Перед дорогой все снова уселись за стол. Музыканты заиграли, на радость пекарю — он оживился, приободренный чорбой и скрипкой.

Наконец Стере встал, чмокнул руку тестю и посаженым. Жена мастера пошла с ними, охая. У ворот они увидели кума Гицэ Былку, которого подсаживали два дюжих извозчика. А он все норовил выскользнуть из дрожек. Извозчики вспотели. С трудом повалили наконец Былку на сиденье, прогнувшееся под тяжестью его тела. Кум был лиловый и пел во все горло:

Ты не плачь, не плачь, невеста…

Жена развязала ему шнурки на вороте рубахи, чтобы он часом не удушился. Извозчики хлестнули коней, и дрожки едва стронулись с места.

Лина прощально взглянула на фруктовые деревья, на которых еще висели зажженные лампы, будто навек покидала отчий дом. Едва сдерживала слезы. Сердце камнем давило. Она села в дрожки рядом со Стере, не глядя на стоящих у забора соседей. Во дворе цыгане наяривали бодрый марш. Посаженый отплясывал под руку с крестным Таке. Оба держали по сифону в зубах.

— Эх ты, эх!

Бочар коротко махнул им рукой. Кони рванули, и дрожки понеслись.

Лина не оглядывалась. Она почувствовала, как Стере обнял ее за плечи, и услышала голос матери, сидевшей сзади:

— Тебе не холодно, дочка?

— Нет, — ответила она через силу.

Лина увидела пустынную открытую местность. На утреннем ветру дрожало редкое марево акаций. Тихо шуршали листья, сладковато пахли цветы. Зеленая, поросшая бурьяном