Яма - Эуджен Барбу

подушку. Потом задул лампу и с замиранием сердца стал ждать жену, боясь, что она не придет. Вдруг ему почудилось, что Лина ушла к родителям. Стере выглянул во двор.

Она сидела, опершись локтями о доски, и смотрела на небо. С лаем пробежала свора собак. Лина долго слушала лай, уходящий в соседнюю магалу. Земля слабо мерцала в ночном свете. На краю ямы белела длинная извилистая полоса. Лина плакала беззвучно и горько, как одинокий человек, потерявший родных и близких, покинутый всеми навсегда. Когда слезы высохли, она вошла в дом, оставив дверь настежь.

Во дворе пронзительно стрекотали кузнечики.

Лина устало опустилась на край постели. Стере почувствовал ее руку на простыне. Он молчал, сдерживая дыхание, словно его тут и не было…

Перевод К. Ковальджи.

КОНОКРАДЫ

Лето уходило. В яме зелень еще стояла сочная, густая. Но полегли уже от ветра сорные травы. Листья белены подернулись желтизной. Георге знал эту прохладу, пробегающую ознобом по коже, знал это усталое, блеклое небо в длинных дымчатых начесах. Крысы повылезали из нор и, озябшие, сновали, ловя скудные крохи солнца. Старик брезгливо сплюнул: они были крупные, жирные, серые, как сталь, с голыми хвостами.

Рядом воры мусолили цигарки. Главарь шайки тряс игральные кости в черном кулачище и хмуро глядел на землю, прибитую ладонями.

— По два! — сказал рябой Оака и вытер нос рваным рукавом.

Остальные, сидя на корточках, покуривали, дожидаясь своего череда.

— Псу под хвост.

— Шесть-пять… — пробормотал Нику Шкура и кинул наземь потухший окурок.

Санду швырнул два лея и пошарил по карманам. На лбу росой выступил пот. Вор дергался, как от зуда, и глядел в глаза Бозонче. Тот бросил желтые, стертые по краям кости. У ног играющих выросла горка медяков — за ней исподтишка следили все. Георге встал, отстранив новичка:

— Погоди, Параскив, дай тряхну!

Под обрывом ветер терял силу. Шуршала лишь примятая примула, да по пруду пробегала мелкая быстрая рябь. Хозяин резко разжал кулак — бросил кости.

— Черт побери!

— Подфартило…

— Шесть-шесть…

— Крышка! — сказал кто-то, и рука победителя сгребла медяки заодно с пылью.

Санду просадился вконец. Бозонча ухмыльнулся, икнул.

— Обчистил я вас, голубки…

Подтянул порты, отряхнул их сзади.

Быстро смеркалось. Солнца и след простыл. Мусор, наслаиваясь, глухо, чуть слышно сползал по откосу.

Воры сошлись в круг. Их было пятеро. Четверо матерых и один новичок. Стрижены наголо. Смуглые лица все в шрамах. Георге запалил кучу хвороста. Язычки пламени, извиваясь, стлались у босых ног.

— Ты Параскив? — спросил молодого Бозонча.

— Я, — ответил тот, всем видом показывая, что он свой в доску.

Хозяин смерил его взглядом. Новичок был по-девичьи стройным, с острым, живым выражением глаз.

— Ну, а на дело ты хоть раз ходил? — встрял, шумно сморкнувшись, Рябой.

— Ходил.

— Небось куроцап, из тех, что тащат клушку и жуют сырую, — с издевкой сказал Санду Счастливчик и плюнул ему под ноги.

Парень и глазом не моргнул.

Георге отвел Параскива в сторону.

— А ты чихай на них, выпендриваются, забыли, как сами начинали. Шагу ступить не умели…

Параскив задумался. Яма была местом глухим. Сумерки сгущались. Он побаивался их, этих «гайдамаков», которые оценивающе щупали его взглядами, все они воры бывалые, с тюрьмой накоротке. И финкой работали, и каторгу нюхали.

Отсвет заката тонул в пруду, и было видно, как на темно-зеленой его глади ломко дрожат рыжеватые блики костра. У топкого берега, поросшего густой, жухлой от летнего зноя травой, покачивались на воде ржавые консервные банки. Воздух гудел от роя зеленых жирных мух величиной со шмеля.

— Перышком балуешься? — хрипло спросил Хозяин; в отблеске костра сверкнула серебряная серьга, качавшаяся на продетой в мочку красной нитке.

Он смотрел на новичка грустно и снисходительно, его глубоко посаженные глаза казались совсем черными. Бозонча был широкоплечий, с невыразительным лицом, хранившим следы многих драк, и здоровенными кулачищами. Как и подобает главарю, носил красные штиблеты с белой каемкой и кожаными шнурками. Замасленная шапка еле держалась у него на затылке. При каждом движении в глубоких карманах его брюк звенели выигранные в кости монеты.

Параскив вытащил из-за кожаного пояса длинный острый стилет с кривым лезвием.

— Двоих на Мандравеле пришил, — сказал он тонким голосом. — Я работал с Мафоаме, с тем, что орудовал на улице Раховы.

Нику Шкура осторожно взял стилет, покрутил его, попробовал острие на язык и ухмыльнулся.

— Ай да клинок! Где это ты такой отхватил? Сатана тебе небось отписал?

Костер тлел у их ног, готовый вот-вот потухнуть. Георге подбросил охапку хвороста, и огонь разгорелся. Небо хмуро нависло над диким берегом. Оно потемнело, и новичок увидел первые редкие звезды. Потянуло прелым навозом, и Параскив подумал, что где-то поблизости должны быть конюшни. Он вырвал пучок побуревшей травы и ощутил на ладони ее клейкий сок. Воры притихли.

Улегся и ветер. Лишь изредка слышался шелест камыша.

Наконец Бозонча спросил Оаку:

— Говоришь, его привел Флоря?

— Да, — ответил тот и присел на корточки у костра.

— Не зашухерил бы он нашу малину. Тогда, лопухи, прирежу всех! Надоело мотаться по тюрягам…

— Не бойсь, Хозяин, — сказал Георге, — он из наших, глянь на его струмент, первый сорт, ничего не скажешь. Я им займусь, обучу всему, он ведь еще сосунок. Идет?

Георге похлопал Параскива по плечу. Тот оглядел всех и засмеялся. Ему нравились глаза старика.

— Будем работать на пару, малыш.

— Идет, — кивнул Параскив.

— Мы тебя испытаем этой ночью, поглядим, чего ты стоишь…

— С лошадьми обращаться умеешь? — вмешался Санду. — С кобылами?

— Я все умею…

— Лады, — заключил Хозяин и крикнул Нику Шкуре: — Сваргань мамалыгу и тащи самогон, чокнуться с жеребчиком!

Нику принес муку и казанок, спрятанные в бурьяне. Положил на землю. Оака пошел по воду. Он бежал пригнувшись, и его приземистая фигура смутно мелькала в наступивших сумерках.

— Родные есть? — допытывался у новичка Бозонча.

— Нет, — ответил парень. — Мать нагуляла меня в девках и померла от чахотки. Кормил из милости Флоря. А промышляю с тех пор, как себя помню…

— Из наших, значит, босяк, горемыка… — умилился Санду.

Нику Шкура приладил закопченную треногу над огнем. Появился и Оака с флягой, полной воды, опорожнил ее в казанок. Георге подбросил еще хворосту в костер.

Снова поднялся ветер, запутался в высоком, стройном камыше, который зазвенел, как цимбалы.

— Осень, — вздохнул кто-то.

— Да, прижмет нас…

Параскив услышал тихий, задушевный голос Георге. Старик насыпал в казанок кукурузной муки и замесил душистую мамалыгу. Оака спустился по изрытому склону ямы, чтоб принести еще что-то. И вот уже в руках Бозончи блеснула светлая продолговатая бутылка. Новичок увидел, как он,