Яма - Эуджен Барбу

Если ночь, то нету дня,

Меня любят черны очи,

Нету денег у меня.

Без любимой жить нет мочи,

Без бутылки нет огня.

За вино, за черны очи

Я в залог отдам коня.

Тесть вздыхал, припоминая молодость. Смотрел сквозь стакан на свою старую жену и мечтал напиться вусмерть. Играть-то музыканты играли, а взгляд их был пригвожден к жаркому. В горле у них пересохло, потому что пекарь не давал им спуску.

— А ну-ка, спойте «Лист зеленый, лист примятый».

Куда музыкантам деваться! Не сердить же пекаря на свадьбе, где он верховодил. Играл аккордеонист, играл цимбалист, а певец знай себе пел:

Лист зеленый, лист примятый,

Вижу, ласточки над хатой

Стайкою летят крылатой.

То не ласточки над хатой —

Это те, кого любил

Я, когда я молод был…

Как только закончилась песня, Аглая усадила музыкантов за стол, с трудом оттеснив посаженого. Цыгане повеселели. Они принялись проворно жевать гуся, основательно запивая его вином. Родичи бочара заорали на них:

— Ишь ты, жрут, жуки навозные! А ну, играйте, не то отдубасим палками!

К счастью, пекарю захотелось взять слово. Он встал с салфеткой, заткнутой за воротник, подкрутил пальцами усы, оглядел сотрапезников, оторвал их от разговоров, как это он один умел делать.

— Высокочтимое общество! — произнес пекарь.

Гости так и застыли с вилками в руках. Родственники тестя тоже перестали жевать. Посаженый отец улыбнулся:

— Перед нами молодые люди. Когда я говорю «молодые», я думаю, так сказать, и о нас, ибо и мы были такими, как они. Их, значит, соединяют сегодня обручальные кольца, соединяют в тесной любви и на всю жизнь…

Стере подвинулся к невесте, обнял ее рукой за плечи и, довольный, слушал посаженого. У Аглаи на глаза навернулись слезы. Она шепнула Григоре, у которого бог забыл бутылку в руках:

— Помогла им пресвятая дева…

Музыканты пощипали струны и быстро сыграли «Многая лета».

— …Любовь, дети мои, — обратился пекарь к жениху и невесте, — это… это, словом, тесто, из которого выходит много хлебов, так сказать, — дети, которых вы родите и будете растить, а потом увидите, как мы видим вас сегодня, в день святого таинства, о котором говорил батюшка в церкви, в час, когда соединяется кровь…

Гости захлопали в ладоши, подняли стаканы. Бочар сказал посаженой матери:

— Ловко у него выходит!

— Уж он такой! — пропыхтела она, покраснев от удовольствия.

Оратор поднял стакан, не торопясь выпил, поблагодарил за аплодисменты и снова начал:

— Высокочтимые гости! Перед нами сидит, — и он указал на Лину, неожиданно разрыдавшуюся от стыда, — дочь почтенных родителей! Кто не знает Марина Рошиоару? Осмелится ли кто-нибудь сказать про него дурное слово? Нет! Верно?

— Верно! — выкрикнули гости хором.

Тесть, счастливый, склонил седую голову.

— …Наш Марин — гордость квартала! Мы знаем, сколько он трудился, — продолжал посаженый отец, — и чего достиг, чтобы сидеть здесь, вместе с нами, рядом со своей дочкой, которая сегодня покинет его и уйдет в мужнин дом. Да поможет ей бог!

Теща прослезилась и запричитала, уткнувшись в плечо Аглаи:

— Покидает меня доченька, уводит ее чужой человек!

— Да перестань ты, люди смотрят!

Посаженый не унимался:

— Ибо, сограждане! Кто эта девушка? Цветок семьи Марина! А кто жених, что пирует с вами? Кто, словом, эти молодые, которые познакомились в этом доме, поладили, полюбили друг друга?

Невеста плакала навзрыд не таясь.

— …Спросите. И я вам отвечу…

Посаженый вдохновенно подался вперед, оперся ладонями о стол и, пристально вглядываясь в каждого из сидящих, заговорил быстрей, упиваясь собой.

Воспев Лину, он взмахнул в воздухе рукой, сомкнул на миг уста и продолжал:

— Девушку вы знаете, а вот жених кто?

Он отхлебнул вина из стакана и, сам себе дивясь, произнес:

— Кто он? Рядовой человек, некто или, может, избранник нашего любимого друга, самый что ни на есть подходящий?

Взгляд посаженого задержался на Гицэ Былку, который украдкой жевал гусиную ножку. У того застрял кусок в горле.

— …Верно говорю, не знаете. Впрочем, откуда вам знать? — приговаривал посаженый и витиеватыми словами, с отступлениями рассказал про жениха, расхвалил его, что он, мол, купец, более того, коммерсант и для дочки мастера суженый жених — именно он, Стере.

Потешил он гостей и шутками, и выдумкой, и острым словцом. Гости принялись вновь за еду да питье. Смеялись словам посаженого, обменивались впечатлениями:

— Как по писаному чешет, чертов сын! Ловко у него выходит!

Взял слово и тесть. Помянул про дочернее приданое, про то, что растил ее в божьем страхе — и хозяюшка она, и разумница.

Аглая отозвала Стере в сторону. Пришло время стелить невестину постель.

— Готов, женишок?

— Да.

— Теперь покажи себя! — подмигнула она ему.

Аглая захмелела малость, и язык у нее заплетался.

Корчмарь под шутки и выкрики гостей сидел озабоченный и разомлевший от вина. Жена мусорщика шепотком наказывала ему, как себя вести, как приголубить девушку, потому что она молода и пугать ее негоже.

— Ты с ней полегоньку, издалека. Помоги словечком да поцелуем, плакать станет — ничего, стерпи и повторяй ей, что твоя она навеки, деваться некуда…

И она понимающе засмеялась.

— Разберусь! — оборвал ее Стере.

В доме свояченицы бочара верещали, расстилая простыни. Три кумушки, поднаторевшие в такого рода делах, швыряли подушки на кровать и говорили непристойности.

Во дворе музыканты играли и пели уже двусмысленные песни:

Как пришел еще разок,

Распахнул ворота бог —

Что за девушка-цветок,

Не цветок, а целый сад,

А за ним престольный град…

Посаженый обнял Лину за талию и нашептывал ей на ухо сальные шуточки. Рошиоара пил, посмеиваясь над дочкиным замешательством. За день до свадьбы, думала девушка, отец избил бы ее в кровь, если бы лишь услыхал, что она помянула черта, а сейчас позволял этому подвыпившему мужику рассказывать ей всякие гадости. И делал вид, что ничего не слышит. Девушка слегка захмелела, ей нравился перезвон цимбал, тягучий и грустный. И хотелось увидеть Николае. Скакнул бы он через забор с дубинкой в руках, опрокинул бы свадебные столы и украл бы ее у жениха. Но ничего не случилось. Соседи стали понемногу расходиться. Музыканты клевали носом. Родня тестя кричала аккордеонисту:

— Эй, ты, давай жарь!

Стере подбрасывал стакан на ладони, смотрел на Лину и не решался позвать ее. Был не в своей тарелке. Если б не Григоре, который помогал бабам, суетился, веселый и хмельной, Стере почувствовал бы себя совсем чужим среди этих людей. Поскорее забрать бы