Яма - Эуджен Барбу

жену да деньги и отправиться домой. Жених опрокинул еще несколько стаканов вина для храбрости. И мало-помалу загордился. Поглядели бы на него сестры, подивились бы, куда попал, с кем за одним столом пировал, какую девушку взял себе в жены! Жизнь его менялась, он начинал это сознавать.

Свояченицы громко объявили, что постель готова.

На глазах у гостей Лина встала, побледнев от страха, а за ней — муж. Они пересекли мощенный булыжником двор, миновали музыкантов, сыгравших «Туш невесты». На пороге дома девушка остановилась. Перед нею проплыли освещенные лампами лица кутил, объедки на грязных тарелках, усталые, играющие по привычке музыканты, и девушка почувствовала, как ночной холодный воздух пробирает ее насквозь.

Стере протянул ей руку с порога и ждал. У него были теплые ладони и смущенная улыбка. Теща, всхлипывая, последней выскользнула из спальни.

Муж закрыл за Линой дверь, как у себя дома. Лина оглядела комнату. Посередине стоял их круглый стол об одной ноге. Просторная высокая кровать, застеленная всем белым, ждала, раскинувшись во всю ширь. Лампа с голубым фарфоровым абажуром отбрасывала холодный свет. Шифоньер и черные шкафы, закрывавшие побеленные стены, показались Лине чужими. Со двора слышались песни.

Они впервые посмотрели друг другу в глаза. Сейчас Стере не выглядел таким уж старым.

— Боишься? — спросил он и взял ее за руку.

Девушка не ответила. Ждала. Корчмарь что-то говорил. Она чувствовала, как он приближается. Дыхание его было горячим, и глаза казались добрыми. Страшно стало, вся замерла. Заплакать бы, но слез не было…

Во дворе отплясывал пекарь со свадебными свечами в руках. Пламя трепетало, захлебывалось, потом вновь оживало.

— Ай да посаженый! — кричала Аглая. — Давай! Жми!

Он пошел вприсядку, живот у него колыхался, широкая цепочка болталась у пояса и подпрыгивала вместе с ним, усы взъерошились. Потянулся и бочар, следом в круг вступили родичи из Обора, отплясывали, то вскидывая руки, то хлопая ладонями по земле, и гикали так, что шарахалось пламя в лампах. Присоединились и бабы. Они путались в юбках, но мужчинам не уступали. Взмокли, а хоть бы что!

— Давай! Еще! — кричала жена Григоре как оглашенная.

Цыгане чуть не угробили инструменты. Аккордеонист выворачивал мехи, заводил за бедро, нагибался и с размаху резко сминал аккордеон, захлопывая его меж рук. Скрипач змеей извивался над скрипкой, то подносил ее к уху, то поднимал к небу. Цимбалист едва поспевал за ними.

Когда кончилась плясовая, Стере, улыбаясь, вышел из дому. Несколько зардевшийся, довольный. У него выпытывали: «Ну, как?» Стере спросил стакан вина, и свояченицы крикнули хором, чтоб гулять простыню.

Аглая вошла в дом и увидела Лину, дрожащую, в постели. Мать гладила ее по голове. Женщины помогли Лине одеться, спрашивая медовыми голосами, все ли ладно было.

Девушка не отвечала. Голова ее прояснилась, ничего не было, кроме острой боли в бедрах. Ей было стыдно, и голос свахи ее раздражал. Хотелось побыть с матерью, выплакаться вволю. А со двора нетерпеливые родичи выкрикивали ее имя.

Жена мусорщика вышла во двор со смятой простыней. Гости встретили ее возгласами звериной радости. Скрипач поддел полотнище смычком и помахал им над головой, Бабы взвыли, как подстегнутые, увидев кровь на белом — точно красную розочку посреди простыни.

— Играй! Играй! — бросилась Аглая к музыкантам.

Те опять схватили инструменты.

Под утро крестная Смаранда принесла живую курицу, привязанную за ноги к маленькой елочке. Курица испуганно хлопала крыльями. Кристя подбежал со стопкой в руке, отвязал птицу и влил ей водку в клюв. Некоторое время он продержал курицу подле себя, потом отпустил и сделал знак музыкантам, чтобы сыграли. Пьяная курица шаталась, валилась с боку на бок, будто пустилась в пляс. Гости помирали со смеху. Гицэ Былку хлопал в ладоши, усевшись перед курицей на корточки.

— Эй, поднажми! — велел он цыганам.

Курица билась, вздрагивала, потом подпрыгнула и растянулась плашмя. Перья ее у хвоста были помазаны яркой кровью. Крестная Смаранда подобрала курицу и понесла резать.

Стали возглашать подарки. Григоре приготовил стол в сторонке. Аглая начала обход гостей с посаженого. Пекарь принес оцинкованное корыто, плиту для кухни да пятьсот лей в придачу. Выложил деньги Аглае на ладонь. Женщина потерла сотенными о подбородок — почин сделан. Бумажки шуршали, лаская слух жениха.

— Богатый стол! — кричала Аглая что есть мочи. — Поел, попил, теперь плати! Посаженый, дай ему бог здоровья, хорошо он хлеб печет, корыто, плиту с духовкой подарил да еще полтыщи лей.

— Многая лета! — выкрикнули родичи хором.

Мастера захлопали в ладоши. Григоре перенес дары поближе к свету, чтобы все видели и последовали примеру посаженого.

— Стол изобильный, — старалась Аглая. — От крестного Таке, вот он рядышком стоит, четыре полотенца, расшитых руками его жены, и двести лей!

Таке привстал и поблагодарил гостей за аплодисменты.

Женщина подошла к свояку Василе, ущипнула его за ухо и спросила шепотом, что он дает. Потом громко объявила:

— Наш свояк Василе дает лампу и сто лей! Дал бы больше, да сына скоро провожать в армию!

— Живи сто лет! — крикнул тесть.

Музыканты провели смычками по струнам.

— Полный стол! — Аглая подошла к следующему гостю. — Дядюшка Гицэ Былку дарит часы-будильник, играющие «Утренний вальс», и сто лей, как есть он ремесленник и человек уважаемый…

— Было бы откуда, — добавил кто-то.

— Крестная Смаранда, вдова, дает сто лей и скатерть; дядюшка Кристя, торговец, тут он, среди нас, дарит сто лей и фарфоровый сервиз!

Григоре стучал по каждой чашке ногтем, удовлетворенно слушая чистый звон. Потом заботливо поставил чашки на стол, одну подле другой. Аглая продолжала:

— От господина Ионела, тестина друга, пятьдесят лей! На свадьбе не пил, не гулял, а деньги прислал. За его здоровье!

— Многая лета! — кричали гости.

— Дядюшка Кристаке Куцу, из трамвайного депо, дарит полсотни и ночной горшок, эмалированный!

Женщина постучала по металлическому горшку и передала его Григоре.

— От Стэника Чепеляги — семьдесят лей, ночная рубаха и столовых приборов на шесть персон. Он дал бы больше, но ему пришлось уплатить за билет на поезд, чтоб пожаловать к нам!

Принес деньги и тесть. Он и Стере вошли в дом, сели на кровать. Один в одном конце, другой — в другом. Бочар прикрикнул на жену:

— А ну, выйди, не бабье это дело — деньги считать!

Женщина ушла. Гора приданого лежала между обоими мужчинами. На дорожках под ногами тоже валялись вещи. Старик пересчитывал все не торопясь, обстоятельно. Хмель с него как рукой сняло. Стере глядел на толстую пачку денег. Со двора доносилось петушиное пение. Гости расходились. У ворот нетерпеливо цокали копытами лошади — за гостями съезжались дрожки. Жены волокли мужей к экипажам —