Яма - Эуджен Барбу

— Выправил документы? — спросил он, сверля зятя взглядом.

— Чего нам спорить, спросите свою дочь…

Лина молчала. Старик набросился на нее:

— Ты что, не хочешь, чтобы он тебя вписал?

Испугавшись, она заплакала.

— Говори! Ну, говори же! — дергала ее мать за рукав. Не будь при этом соседей, Григоре с Аглаей, мужчины бы до ножей дошли.

— Вор! — крикнул Марин Рошиоара. — Ты украл приданое моей дочери! Ничего, я тебе покажу! Найду на тебя управу!

Он побагровел и ринулся на зятя с кулаками. И тому кровь ударила в голову. Аглая кинулась между ними и заголосила:

— Как вам не стыдно! Драться теперь, да нас засмеют!

Тесть хотел забрать дочь домой. Чуть не волоком тянул ее за собой. Она вырвалась и убежала. Нечего ей было делать у родителей. Отец избил бы ее до полусмерти.

Тесть и теща ушли поздно, ссорясь между собой. Вслед им лаяли собаки.

— Закон тебя проучит! — с улицы кричал старик. — Я подам на тебя в суд, ворюга! Или подожгу дом!

— Ничего, помиритесь! — успокаивала его Аглая. — Он тебе зла не желает.

— Я не помирюсь, пока он не внесет Лину в бумаги!

Лине казалось, что прав муж, в особенности когда она думала, как много они уже нажили. И он нравился ей все больше.

Тесть не сдавался, затеял тяжбу. Стере посылал к нему Аглаю, чтобы урезонить, но тот и слушать не хотел. Каждый из них нанял адвоката, вражда разгоралась. Несколько месяцев они не встречались. В конце концов их помирила все та же сладкоречивая Аглая. На рождество Стере устроил большой пир, созвал соседей, и тесть с тещей уселись во главе стола.

Сначала, когда Лина только перебралась к Стере, ей приходилось туго, она себя чувствовала чужой и не знала, как подластиться к мужу, угрюмому, неразговорчивому. В мечтах еще возвращалась к своей первой девичьей любви. Она слышала от матери, что вскоре после ее свадьбы Николае забрали в армию. И иногда, вспоминая о нем, тайком, чтоб никто не видел, плакала.

Но со временем ее робость прошла. Муж уже не казался ей некрасивым. Был бы он только помягче, подобрей! Сама она подходила к нему редко, да и то с опаской. Не знала еще, какая у него душа. Когда он бывал доволен, то сдерживал свою радость, словно считал зазорным улыбнуться. Она слышала его голос в полдень:

— Обед готов?

— Готов.

Он сильно уставал — всегда был в работе. Днем возился во дворе. Купил кур, сам сколотил из досок курятник, покрасил его и таскал с железнодорожной платформы кукурузу на корм. Пересчитывал птиц и утром и вечером, щупал, есть ли яйца; мыл, конопатил бочки, — словом, без дела не сидел.

Стряпней жены был доволен. Лина стелила скатерть, подавала хорошо упревшую мамалыгу и ждала, пока он перекрестится. На Лину он не смотрел. На его мрачном, заросшем серой бородой лице не мелькало ни тени улыбки. Он расстегивал ворот рубахи, вставал со стула, крестился и говорил:

— Дай боже и завтра, как сегодня!

Снова садился, и лицо его чуть-чуть светлело.

Она приносила горячую чорбу, он крошил в нее пахучий злой зеленый перец. Хлебал большой ложкой, причмокивал от удовольствия.

— Вкусно? — спрашивала она.

— Вкусно! — бормотал он, глотая.

Опустошив тарелку, требовал вторую:

— Еще!

Она наливала. Он брал куски мамалыги, нарезанные тонкой ниткой, дул на них и медленно жевал. Лина подавала в глубоких тарелках подливку. Ждала, пока он подберет остатки, отгоняла псов, примостившихся у ног хозяина, и убирала со стола. Стере, вставая, крестился еще раз, затем открывал двери лавки. Колокольчик над притолокой звенел долго и праздно. Лина принималась подметать грязь, занесенную ботинками покупателей. Застыв на пороге, Стере вдыхал запахи дня, глядел на просторный двор, и усталость его как рукой снимало.

Дни летели быстро. Лина их и не замечала. И жизнь промелькнула бы незаметно, если бы иногда что-нибудь не случалось.

С некоторых пор Кристу Сурчел стал чаще наведываться в Куцариду. Он приезжал в высоком фургоне, где стояли бидоны с молоком, в белой рубахе, распахнутой на груди, шумный, веселый, румяный, пышущий здоровьем. В отсутствие Стере подходил поближе к стойке и молча стоял, не спуская глаз с Лины. Жадно пил водку и поглядывал на дверь. Был всегда один. Приезжал обычно раньше всех. Здесь его и заставали остальные: Буланча, Апопий, Ненишор. Когда они с Линой оставались вдвоем, он многозначительно улыбался. Молодому и пылкому молочнику пришлась по сердцу жена Стере, но он не знал, как к ней подступиться. Да и трактирщика остерегался, прослыша о его характере. Входя в заведение, он терялся. Лине было некогда смотреть по сторонам. Являлся он в неурочное время, слишком рано. Если попадал на Стере, залпом выпивал цуйку, кидал медяки, и только его и видели. Когда же заставал ее одну, то вел себя иначе.

Сперва Лине и в голову не приходило ничего такого, но слишком уж порывистым был Кристу. Он кидал на Лину страстные взгляды, и какая-то тень пробегала по его румяному лицу. Он был так непохож на Стере; Лина испытывала непонятное волнение, начинала путаться в бутылках, вздыхала и все больше боялась мужа. То кружила по двору, то хваталась за любую работу, не находя себе места. Кристу снова подзывал ее, заказывал еще шкалик, не отрывая глаз от ее лица. Он поглаживал тонкими белыми пальцами реденькие усики, рыжие, как петушиное перо. Лина все больше смущалась.

Заходили другие посетители, подозрительно поглядывали на болинтинца: очень странно, вдвоем в пустом заведении, оба молодые — это бросалось в глаза. Пошли сплетни, пересуды. Илья за рюмкой водки шутил, вворачивая острое словцо.

Стере неоткуда было обо всем этом знать, и Спиридон напрасно старался как-то ему намекнуть, покачивая огромной головой и громко прихлебывая цуйку. В конце концов, у каждого свое! Трактирщик крутился в житейском водовороте. Вечно в погоне за товаром, он думал только о прибыли. Вернул ли он свой долг Панделе, занял ли еще — никто не знал.

Миновало лето. Приближалась дождливая пора. Стере отправился в Драгошаны пополнить свои запасы вина. Взял денег, сел в повозку и крикнул возчикам, чтоб трогали. В полдень выехали из Бухареста и на следующий день были на месте. Виноградники уже пожелтели. Над драгошанскими тополями осень махала крыльями и сбивала листву. Откуда было знать Стере, что делается дома?

Кристу Сурчел прослышал об отъезде трактирщика и стал наведываться еще чаще. От дел у Лины кружилась голова. Она не обращала на него внимания. Молочник терпел, терпел, но однажды утром не выдержал. Они были