Яма - Эуджен Барбу

выдать замуж? Выдавали порой и без приданого. На свадьбах гуляли по три дня кряду: люди есть люди, у каждого своя гордость. Невесты месяца через два-три после свадьбы становились неузнаваемыми. Даже Григоре их уже не отличал, хоть и знал всех по именам. Население росло, постоянно прибывали новые люди, и куцаридские тропки становились дорогами. Вновь прибывшие располагались по склонам ямы, устраивались кто как мог. А через день-другой шли к Стере и просили муки в долг.

Записная книжка трактирщика наполнялась черточками и палочками. В день получки все отдавали долги, удивлялись, что приходится столько платить, но опасались спорить со Стере или возражать, чтоб не рассердить его. Мир так построен: того, кто тебе дает, нельзя обидеть даже взглядом! Да и разве упомнишь, сколько ты выпил накануне, две стопки или три? Ведь тебя подзывает то один, то другой, с каждым чокаешься и уходить не хочется! А Стере не зевал.

Знали бабы, где находить своих мужиков. Заглядывали в окна трактира, но не решались войти. Тот или иной забулдыга выходил от Стере и кричал:

— Ионел, глянь, твоя пришла!

Мужчины стервенели. Начиналась перебранка. Мужья гнали жен домой, к детям, и со злости напивались пуще. Некоторые жены поступали иначе. Чтоб спастись от мужниных тумаков, они посылали вместо себя дочерей-школьниц или малышей. Босые детишки дрожали под дверью трактира. Кто-нибудь из завсегдатаев вталкивал их в помещение:

— Ты чей, сосунок?

— Мой папка — Василе.

Отец выходил из глубины зала, брал ребенка за руку, вел к своему столу и снова принимался за цуйку. Внутри было тепло. От табачного дыма прокоптились стены. Пахло топленым жиром и водкой. Ребенок глазел на посетителей и молчал. Ему давали попробовать цуйки:

— Пей, заморыш!

Мальчонка опрокидывал стопку.

— Ишь ты! Точно как папаша! — смеялись выпивохи.

Кто-нибудь, поумнее, сердился:

— Зачем измываетесь над мальцом? Зачем отравляете?

— Кто его отравляет? Мы учим!

— Пусть привыкает сызмальства!

И детишки привыкали ко всему. Прятали окурки в карманы и по двое, по трое курили в укромных уголках. Равнялись на старших братьев. Заниматься ими было некому. Отцы день-деньской на работе, матери заняты по хозяйству, дети, предоставленные сами себе, убегали из школы, шатались по пустырям Куцариды, собирались в шайки. И если кто их одергивал, смеялись:

— Ты что, сициалист?

— Или баптистец, что не пьет, не жрет, бабью задницу не жмет?

Стере не вмешивался. У него свой закон: посетитель должен быть доволен! Когда наступали холода, он готовил цуйку с сахаром и перцем, чтоб пронимала. Его клиенты много не пили. Они были уставшие и истощенные. Скисали после одного-двух литров вина. Уходили поздно, выписывая ногами кренделя.

Но что до этого Стере? Ему везло. Он занимался хозяйством, трактиром, ездил в Драгошаны за вином. Теперь поездки туда имели и другую цель. Торговля — хорошая штука, особенно если ей сопутствует и еще кое-что. С тех пор как его дело окрепло, он стал легче тратить деньги — кровь-то ведь молодая! И однажды осенью в винодельне ему приглянулась пухленькая, ладная хохотушка, чистенько одетая, здоровая, что называется, в соку.

Весь тот край с обрызганными купоросом виноградниками был серо-голубой. Легкая ржавчина тронула листву, Леса пахли прелью, и осеннее солнце лениво ласкало пожелтевшие, увядающие деревья.

Закупив молодого, цвета лепестков розы вина, трактирщик сел за стол вместе с возчиками, им подали жареных цыплят под чесночным соусом, горячую мамалыгу и красное вино. Ели так, что за ушами трещало.

Смотрела на него голубка, смотрел на нее Стере. Просто душа разрывалась. Костер потух, и, когда на жухлой траве осталась только его раскаленная сердцевина, трактирщик встал из-за стола. Над драгошанскими холмами разливался мягкий зеленоватый свет. Пахло свежим сеном. Холодный осенний ветер шуршал сухими ветками.

К утру страстная Войка уморила его на копне. Груди у нее были как воробушки, живые и крепкие, с твердыми сосками, а рот — что ананас. Искусал ее всю мужик, не мог насытиться. Она горела огнем, и ему так не хотелось уходить. Дела звали его в Бухарест, а он все тянул и тянул. Возчики понимающе усмехались, принимали его угощения. Он же смотался в город, купил в подарок сережки и опять к ней. Она была не похожа на других женщин, казалось, кровь течет быстрее в ее жилах.

Любили они друг друга целую неделю, а когда пошли дожди, спустились на питештскую дорогу. Войка ехала в его повозке до Драгошанской заставы. По ее щекам стекали капли дождя. В глазах застыла тоска. Стере остановил лошадей. Кони били копытами по грязи. От их костлявых спин шел пар. Трактирщик помог Войке слезть, прижимая к себе ее молодую грудь под мокрой от дождя рубахой. Торопливо садясь в повозку, коротко бросил:

— Я еще приеду!

И стегнул кнутом лошадей, чтоб догнать пройдох-возчиков, которые везли купленное им вино.

Посылал господь и неприятности, разве без них обойдешься? Умер тесть. Однажды утром их разбудил плач Лининой матери.

— Идите скорей, старик помер! — причитала она у ворот.

Слезы высохли. Она лишь бормотала что-то беззубым ртом и охала. Заголосила Лина. Пришла Аглая, сшила им траурные повязки. Стере закрыл заведение, они пошли в дом к тестю. Увидели его на столе между двумя подсвечниками, освещенного дрожащим пламенем свечей, и поцеловали холодные руки.

— Ушел ты от нас, тестюшка, — грустно вымолвил трактирщик.

Снова собрались родственники: крестный Таке, свояк Василе, Гицэ Былку, крестная Смаранда, Кристя — вся родня. Принесли венки, крестились, плакали. В комнате бондаря стоял душный запах ладана и базилика. Священник отслужил панихиду. Женщины рыдали.

— Папочка, папочка! На кого ты нас покинул! — билась над его гробом Лина.

Прослезился и трактирщик. В доме было так же чисто, как тогда, когда он приходил свататься. На дворе стояло несколько недоделанных бочек с торчащей паклей. Мастер работал до последнего дня. На стуле висел его измятый передник.

Отвезли его к месту вечного покоя; украшенный венками катафалк тянула четверка лошадей. К воротам повыходили соседи. Процессия медленно двигалась за гробом, мужчины снимали шапки и говорили:

— Царствие ему небесное!

Торжественно и глухо звонили колокола церкви Святой Пятницы. Вошли на кладбище, под ногами заскрипел щебень. Трактирщик вместе с крестным Таке и Гицэ Былку подняли гроб на плечи. У разверстой могилы уже ждали друзья покойного, старые мастера, и посаженый отец Лины. Священник снова читал по книге, все крестились. Женщины плакали, кусая носовые платки. Глаза у них покраснели от слез. Могильщики опустили на веревках гроб в черную яму. Плач вдовы и дочери не заглушал стука тяжелых комков земли, глухо ударявших по крышке гроба. Кладбище было залито солнцем, и