Яма - Эуджен Барбу

кроил, шил, гладил. Но вот наступало воскресенье, и на свои жалкие гроши он вел Флорику в известный всем летний сад Гривицы, где пели и плясали полуголые актрисы. Портной готов был сидеть там и таращить глаза до скончания века. Жена его воротила нос, ей это было неинтересно. Ему же только дай поглазеть на голых баб. Супруги ссорились, снова мирились, но Гогу не отступал от своих привычек. И все было бы ничего, если б не его страсть к картам. Много денег просадил он в своей жизни по кофейням. Его жена рассказывала Лине, какой дом был у них на площади Матаке-Мачеларул: с гипсовыми львами у ворот — наследство ее родителей. И за несколько лет портной промотал его в карты. Были они тогда молоды и не очень горевали. «Дружки его загубили, — говорила она. — Целыми днями сидели у нас. Гогу совсем забросил работу, хотя заказчики были солидные! Один лучше другого… Гогу не успевал ткнуть иголкой, как получал деньги!» Залезли они в долги, продали все и на оставшиеся гроши купили этот участок на Куцариде, чуть было совсем не разорились.

Иногда и теперь завладевала им прежняя страсть, работа валилась из рук, он хватал ту мелочь, что получал от железнодорожников, и бежал в кофейню на Гривицу пытать счастье. Порою ему везло, ж он возвращался с набитыми карманами. И тогда на радостях просто не знал, что и сделать для Флорики. Но вскоре снова все спускал. Он постоянно твердил, что выиграет круглую сумму и вернет проданный дом.

Лине было жаль эту женщину. Они быстро подружились и, когда им перепадало немного денег, шли на вокзал к торговцам и покупали себе новые платья. Лина признавалась мужу в трате, а он сердился, считая, что это для нее «шик» и что лучше бы она занималась трактиром и ребенком. Но какой же это «шик», разве богатые женщины так живут?

Стере прибрал к рукам все деньги в доме. Он понимал, что магала растет, и все прикупал и прикупал товар. Уже были проложены новые улицы с глубокими, поросшими бурьяном канавами по обочинам; они делили Куцариду на кварталы. Город медленно надвигался, заглатывая дикие пустыри; его огни были все ближе. В сторону Филантропийской окраины протянулась новая улица с каменными лавками, и ночью керосиновые фонари бросали на пустырь тусклый мигающий голубой свет. По мощенному камнем шоссе тянулись длинные вереницы порожних повозок. Вдоль обочин выросли уксусные деревья с длинными редкими листьями, похожими на растопыренную пятерню. Только у самой ямы никто не селился. Над ее глубокой зияющей пастью висел тяжелый белый туман. Грузовики изменили свой привычный маршрут: пересекали площадь, делали крюк, чтобы попасть в заведение Стере, и снова поворачивали на Тарапаны. Осенью все было залито грязью. Земля превращалась в желтое клейкое месиво. Люди надевали сапоги и, чертыхаясь, брели по скользким и топким обочинам.

На Куцариду прибывали все новые и новые поселенцы. Вот, например, сифонщик с телегой и парой тощих кобыл, человек тоже горемычный. Работал он как негр, а зарабатывал едва-едва на хлеб и рюмочку водки. Лачугу свою построил сам неподалеку от олтян-огородников. Потом натаскал на спине досок, оградил ими свой заросший бурьяном участок и соорудил кормушку для лошадей. Нрав у него был легкий. Он никогда не жаловался. По утрам впрягал в телегу своих кобыл и развозил сифоны по трактирам Гривицы. Полдень заставал его у железнодорожного полотна, ведущего на Констанцу; там он завтракал — съедал помидор, — заезжал в тень и, натянув на глаза шапку, ложился спать на телегу. Никому отчета не давал, просыпался когда хотел, зевал, потягивался и ехал дальше, накормив кобыл охапкой сена или соломы. Он поглаживал их по потным животам, разговаривал с ними, как с людьми, и вечером, вернувшись домой, стреноживал их и пускал пастись в овраг. А сам отдыхал наверху, на склоне. Когда они наедались досыта, он уводил их домой, а сам шел к Стере пропустить рюмочку и немного поболтать. Спиридон расспрашивал у него, откуда он родом, подходил и Кирика со своей рюмочкой, и каждый рассказывал о своем, как бывает у бедных людей. Сифонщик чаще всего спал во дворе. Стелил на землю половик и ложился на него, прислушиваясь к своим лошадям, которые жевали влажную и сочную траву из ямы.

Он подружился с дедом Леу. Дед был сутулый, седой, но еще шустрый; он непрерывно курил самодельную трубку и по-стариковски болтал без умолку. Знал все на свете. Его любили послушать, в собеседниках недостатка не было. Он стерег жеребцов-производителей, на которых вывозили мусор, принадлежавших санитарной службе города. Ловко устроился дед: сначала поселился у самых плавней, возле камышовых зарослей, построил шалаш из кукурузных стеблей, вбил в землю пару колышков, достал из мешка котелок для варки мамалыги, треногу — там ел, там и спал. А теперь принимал от старьевщиц собранные ими жестянки, складывал их в кучу, затем запрягал жеребцов в повозку и отвозил жестянки на консервный завод. За это получал деньги. Ему было лет шестьдесят, но выглядел он моложе. Несмотря на свои годы, волочился за старьевщицами и валял их в высоком бурьяне. Время от времени подымался наверх в трактир, выпивал рюмочку водки и возвращался спать в свой шалаш.

Возчики узнали, что он пасет жеребцов. Тайком, чтоб не прознала примария, приводили кобыл, платили старику, и жеребцы брюхатили их лошадей. На Куцариде появилось много жеребят. Зимой дед Леу отсыпался в сторожке, так как делать ему было нечего. Григоре сначала думал, что глубокие снега похоронят под собой и старика и его жеребцов, но тот на зиму сдавал лошадей в управление. Они возвращались холеными и гладкими. Дед же на них не тратился, пуская их на подножный корм.

Стере знал каждого жителя, как собственную душу, со всеми его бедами и напастями — ведь в беде все обращались к нему за помощью. Он помогал не сразу: любил, чтобы его уговаривали. Одни занимались мелочной торговлей в районе Филантропии, другие обрабатывали свои участки. Олтяне расширили дело, прикупив еще земли под огороды. Опытные торгаши, они учуяли рост Куцариды, гребли немалые деньги, наели румяные щеки. Но большинство населения Куцариды бедствовало. Откуда взять денег, если никто не дает? Люди приобретали участки на жалкие скопленные гроши. Здесь они спасались от налогов и долгов, ютились с горем пополам по четверо в комнате, но были довольны, что им не приходится платить за жилье и что у них есть собственные халупы, пусть даже глинобитные. У многих были дочери на выданье. Откуда взять приданое, чтоб