Яма - Эуджен Барбу

одни в корчме. Он приехал с рассветом, гнал так, что лошади были в пене. Перед дорогой для храбрости выпил. Увидя его, Лина насторожилась. Хотела было сказать, что еще рано и в лавке не метено, да не успела. Он быстро подошел к ней и прямо спросил:

— Голубушка, хочешь уехать со мной?

От смущения у Лины вспыхнули щеки. Она пыталась уйти, но Кристу схватил ее за руку и страстно заговорил:

— Ты меня присушила! Не могу без тебя! Видишь? Увезу тебя в Болинтин, заживешь как принцесса! Припеваючи! Работать не станешь. Все для тебя будет! Погляди, сколько у меня денег, я могу купить весь Бухарест! В шелка тебя одену!..

И он швырнул на прилавок пачку сотенных.

Лине стало не по себе. Молочник крепко держал ее за руку, и она не знала, как быть. Вот так, склонившись над ней, он чем-то стал похож на Николае. Она хотела вырваться, уйти, но он не отпускал.

— Пойдем!

— Пусти, не то позову деда Григоре и все мужу расскажу, когда вернется!

— Пойдем! — скрипнул зубами Кристу.

Лине удалось выскользнуть из корчмы и скрыться в доме. Страх охватывал ее при мысли, не видел ли их кто! Она позвала Аглаю, чтобы та побыла с ней до возвращения Стере.

Болинтинец приезжал ежедневно и с горя напивался в стельку. Дружки с трудом выволакивали его из корчмы, клали в фургон и с грехом пополам довозили до дому.

Все это кончилось, когда Стере вернулся домой и почуял неладное. Объяснил ли ему кто, или он сам понял — неизвестно. Лина на Кристу не сердилась. Мужу она ничего не сказала, но с опаской думала о дерзости болинтинца.

Трактирщик застал его, когда тот пялил глаза на Лину. Кристу начал было шутить, затеял какой-то пустой разговор со Стере, но тот оперся руками о стол и сказал:

— Плати и проваливай, если не хочешь беды!

Побелев как снег, Кристу молча встал. Лина вся дрожала за прилавком. Стере грубо ее выругал и, не поспеши она выйти, избил бы до полусмерти.

С той поры никто не видел Кристу в трактире, будто он сквозь землю провалился.

В конце зимы Лина почувствовала, что беременна. Узнав, какое счастье ему привалило, трактирщик чуть не помешался от радости. Созвал соседей, гуляли всю ночь. На следующий день послал Лину к родителям, чтоб их известить.

Земля была еще мерзлая. Надвигалась метель. Лина шла быстро, закутавшись в тяжелый шерстяной платок. Войдя в дом, поцеловала руку отцу и тут же кинулась к матери: ей первой сообщить новость. На радостях они обнялись, потолковали о своих делах, и к вечеру Лина отправилась домой. В конце улицы, у самой площади, она лицом к лицу столкнулась с Николае. Он возмужал и стал выше ростом. На голове у него была солдатская шапка. Ветер развевал полы шинели. Туго затянутый ремень, штык у бедра, сапоги с высокими голенищами — вид у него был бравый. Николае узнал ее не сразу. Лишь когда она приблизилась, окликнул вполголоса:

— Лина!

— Николае!

Они смотрели друг на друга и молчали. У Лины на душе было совершенно спокойно. Солдат вздохнул и ушел, шагая по схваченной морозом грязи.

И она пошла своей дорогой. У нее замерзли ноги, она заспешила. Никакого волнения от встречи она не испытывала. Хотела вспомнить лицо Николае и не могла. Их дом — ее и Стере — в эту ночь показался ей еще уютнее.

Под утро повалил снег. Лина заснула поздно, она долго ворочалась рядом с крепко спавшим мужем. Прислушивалась к негромкому вою метели, к протяжным крикам петухов, к тому, как скользит по откосу мусор, как потрескивают стены. Ей чудилось, что и дом, и захламленные обрывистые склоны ямы плавно погружаются куда-то в бездонную глубину. Собаки грызли доски будок, выли, кидаясь на заборы; потом наступила тишина.

Лина родила к рождеству. Аглая позвала жену Матея, старую повитуху. Они постелили чистые простыни, согрели воды и захлопотали вокруг Лины. Она промучилась до утра и родила мальчика — красный, пищащий комочек со слипшимися глазенками. Стере, хоть и устал с дороги, поднялся, зажег лампы и все время держался около повитух. Аглая показала ему ребенка и велела сплюнуть от сглаза. Стере растрогался и взглянул на жену. Теперь, когда муки остались позади, Лина тихо плакала, разметавшись на постели. Она осунулась и была очень слаба. Муж умиленно склонился над ней и дважды поцеловал.

Аглая перевязала ребенку пуповину красной ниткой, перекрестила мальчика под иконой святого Георгия и смазала постным маслом.

Женщины выкупали малыша, завернули в чистые пеленки, согретые возле печи. Аглая нежно поглаживала его ножки и приговаривала:

— Пусть бегает, как зайчик, и будет умен, как воевода!

И проводила по его лбу большим пальцем.

Потом послали подарки будущему крестному: двух белоснежных жирных гусынь, связанных голубыми лентами, старинную бутыль с красным вином, оплетенную разноцветной соломкой, апельсины, халву, конфеты — все это на большом подносе, который несли Аглая и Григоре. За ними шли музыканты с соседней магалы — те же, что играли на свадьбе.

Аглая громко славила ребенка и его родителей, приплясывала с подносом, чтобы все видели, как трактирщик крестит сына. Дом, в котором жил крестный, был за Гривицей, на окраине Гранта. Народ останавливался и глядел на веселую процессию. Аглая вертела бедрами, гикала и прищелкивала пальцами в такт музыке. Купцы вышли из лавок. Олтяне-огородники хукали в замерзшие ладони и притоптывали. Процессия перешла мост.

Жилище пекаря было видно издалека — дом в несколько комнатушек под черепичной крышей, залитые солнцем окна с зелеными наличниками. Залаяли собаки. Аглая крикнула музыкантам, и скрипач подал знак смычком — грянули «Многая лета» хозяину дома. Соседи крестного повыходили к воротам, разглядывая гостей. Они тоже стали вызывать хозяина. Тот вышел, прищурив глаза, как после сна. Открыл ворота и пригласил всех в дом. Смирные гусыни не гоготали, только удивленно пялили круглые голубые глаза.

Пекарь попробовал вина из бутылки, пожевал халвы и, взвесив на руке принесенные дары, сказал:

— Хорошо, будем крестить!

— В добрый час! — сказал Григоре.

Снова заиграли музыканты. Крестный вынес из погреба вино, разлил по стаканам, и все выпили за здоровье первенца. Чтобы согреться, стали танцевать. Под ногами скрипел снег. Аглая и Григоре вернулись только к вечеру, оба пьяные.

Праздник на том не кончился, накрыли столы, пригласили родню — и снова давай гулять! Тесть созвал своих родственников, чтобы они посмотрели, в каком достатке живет его дочь. Пришли и стар и млад: крестный Таке, первым танцевавший с невестой на свадьбе, свояк Василе, дядюшка Гицэ Былку, как всегда мрачный и