Яма - Эуджен Барбу

— А это что за фрукт?

Старик пробормотал что-то невнятное. Потом его прорвало:

— Дармоед, вот он кто. Говорят, родственник Дидины, но я не удивился бы, если б узнал, что он филер или…

Он испуганно умолк и оглянулся вокруг. Не услышал бы Бозонча, а то несдобровать.

— Хоть он и потрепанный, а бабы по нем сохнут…

Георге явно терпеть его не мог и при случае с великим удовольствием свернул бы ему шею.

— Темный он человек…

И правда темный. Одни говорили, что он налетчик, другие — что сводник, но никто толком не знал, где он бывал и с кем связан… Галантный, расфуфыренный, костюм сидел на нем как влитой, чистенький, отутюженный, туфли со скрипом, в руках тросточка. Весной, как барышня, повязывал на шею шарф — белый шелковый, сильно надушенный. Всегда был гладко выбрит, щеки что попка младенца. А зубы — одно золото, от его улыбки трепетали цыганки. Перстни массивные, филигранной работы из чистого золота, на которые можно купить целый квартал. Знал он господские песни, поговаривали, что крутит с барыньками. Молодился, хоть виски уже тронула седина.

Войдя в дом, Параскив увидел, что, кашляя, Тити вынимает тонкий платок и прикладывает его к губам.

Бозонча давно бы укокошил этого франта, хотя бы за то, что тот носит штиблеты из воловьей кожи с шитым рантом и высокими задниками. Но чем-то этот тип ему нравился. Тем ли, что знал и умел рассказывать разные разности, тем ли, что его опекала Дидина. Они выпивали, целовались, как родные братья. Пусть только кто-нибудь тронет Тити Арипэ! Пусть попробует!.. Хозяин в клочья разорвет такого смельчака.

Было у Арипэ пристрастие — носить цветок в петлице, и того, кто интересовался, откуда у него такая причуда, он обзывал идиотом. Старый кобель строил глазки всем бабам подряд и норовил ущипнуть их за грудь. Мужья сердито смотрели ему вслед. А ему — плевать. Какая приглянется, тут же остановит.

— Целую ручки! — говорил он, снимая шляпу. Ведь он носил и шляпу!

Если женщина, боясь сплетен, пыталась отвернуться, он удерживал ее взглядом. У него были серо-голубые, горящие, как у волка, глаза.

— Я Тити Арипэ, пью и лобызаю! — приговаривал он. Для женщин он был слаще меда. Много шумных историй с ним приключалось, многих красоток он умыкал, хоть романы пиши! Когда пить было не на что, он закладывал костюм и горланил:

— Что я имел и что потерял? Родился голым, на пиджак сам зарабатывал!

Георге прямо воротило от его вида, чтоб он подох, падло гадючье.

Когда они вошли в дом, Тити напевал на ухо Бозонче:

— Ты скажи, скажи, девчонка,

С кем ты сделала ребенка?

— А с солдатом-пехотинцем,

А с солдатом-пехотинцем

Я утешилась гостинцем.

У него был бабий голос, сиплый от табака и вина. Лампы под фарфоровыми абажурами освещали заставленный стол. На полу валялись пустые бутылки. Захмелевший Оака взгромоздился на стул и, расчувствовавшись, молол:

— Плюньте мне в глаза, братцы, но она мне нравится, пусть она цыганка, кому какое дело? У графинь по утрам и то грязные ногти. Не морочьте мне голову! Сердце, оно все чует, все терпит…

Воры ржали, подталкивая друг друга:

— Хлебнула кошка валерьянки!

Певец подсел к Хозяину и затянул:

Не хочу луны и солнца,

Не хочу я больше жить…

Бозонча грыз стакан. Музыка горячила:

С дезертирами-дружками

Плачу в каменном мешке!

А ты, краля, с кобелями

Веселишься в кабаке.

Ты поешь, а я тоскливо

Слушаю кандальный звон.

Ты заказываешь пиво —

К смерти я приговорен.

Воры ревели белугой, уставясь в стаканы. Цыганка бросила взгляд через стол на Параскива. Парень что надо, стройный и ловкий. Широкий лоб, живые глаза. Мягкие каштановые волосы на косой пробор. С недоброй усмешкой он легонько потирал руки.

Параскив встретил ее взгляд и залпом осушил стакан.

Цыгане устали, но не сдавались. Они запели похабную песню, и воры быстро развеселились.

Хозяин посадил Дидину на колени, откупорил еще бутылку. Оака пошел вприсядку. Он связал ботинки шнурками и повесил их себе на шею. Танцевал в носках вокруг стола, подмигивая Санду, а тот хлопал в такт музыке:

— Гоп! Гоп! Гоп!

Светало, вся округа была еще погружена в сон, и лишь в доме Дидины горел свет.

У бандитов было легко на душе, будто судьба сулила им большую удачу…

Разошлись только на третий день. Параскив жадно глядел на Дидину: взять бы да повалить ее! Баба тоже не терялась. Дерзко смотрела ему в глаза, словно подначивая. «Попытай, если сдюжишь!» Цыганке понравился его рот, красный, как маков цвет. Она поняла, что Параскиву неймется. И потому закрутила бедрами — почуяла, что приворожила его.

В последнюю ночь, перед тем как Хозяину схорониться от полиции в деревню, Георге, улучив момент, подозвал Параскива, с которым оставался в доме:

— Айда во двор, постережем Хозяина, пусть пока позабавится со своей…

Они вышли и сели на низкую завалинку. Мутный рассвет повис над городом. По всей окраине дым из труб подымался столбом в небо. На Мандравеле изредка хрипло тявкали собаки, словно рвались хлопушки.

Параскив закручинился. Старик вынул из-под полы бутылку.

— На, парень. Хлебни винца, полегчает…

Тот смотрел отсутствующим взглядом и молчал.

— Что с тобой?

Параскив молчал.

— Все еще не унялся?

Из дома доносился перестук Дидининых каблуков. Она плясала для Хозяина.

— Веселый сегодня Бозонча, и не зря… — добавил старик.

Параскива бесила быстрая музыка и топот ног Дидины. Раздался низкий, сильный голос цыганки. Бозонча хлопал в ладоши в такт танцу.

— Слышь?.. Слышь?.. — дразнил Георге Параскива.

Параскив потерял голову. Схватил бутылку и стал жадно пить. От вина тепло быстро разлилось по всему телу. Во дворе расхаживали два петуха. Они хлопали крыльями, оставляя на песке длинные тонкие следы, копошились в навозе, подымали столб пыли и кукарекали. В доме наконец погас свет.

Наступила тишина.

Внезапно послышался стон цыганки. У Параскива замерло сердце.

— Тс-с! — сказал Георге.

Стон повторился. Это был глубокий, сладостный вздох. Он проникал сквозь тонкие стены.

Старик почувствовал — ногти парня вонзились ему в руку. Параскива трясло. Дидина волнующим голосом повторяла имя Бозончи. Георге взглянул на молодого вора и увидел, что его лицо ожесточилось.

Старик встряхнул парня:

— Слышь, как воркует?

Дикая ненависть охватила Параскива. Ему хотелось вскочить, разбить кулаками стекла,