Яма - Эуджен Барбу

взял из кассы монету. Лина принесла детям яблок и бубликов. Беге смотрел, что бы стащить. Из кухни донеслись соблазнительные запахи печеного теста, выдержанного вина, меда и инжира. Ребята съели по куску сдобы, которую Лина положила на стол. Вкусно! Им бы еще! Уходя, они затягивали мешочки тесемкой и толкали друг дружку.

На площади темно, ветер вздымает снежную пыль.

У кумы тоже темно. Напрасно перешли они на другую сторону ямы, к железнодорожникам. Обошли депо вдоль подслеповатых домов. Вблизи с грохотом проносились поезда. Сквозь железный обледенелый забор они увидели черные паровозы в белом горячем облаке.

— Глянь-ка, сколько поездов, — сказал самый маленький.

Дети замерзли. Они на ходу жевали бублики. Побежали к свату. Пересекли полотно железной дороги. В доме родичей горели лампы, оттуда доносились веселые голоса гуляющих. Вошли во двор. Хозяйский пес рванулся на цепи, залаял, готовый вцепиться в чужаков. Дверь открыл мужчина в одной рубахе.

— Кто там?

— Я, Беге, сын Спиридона. Мы пришли колядовать.

— Входите, сопляки! — сказал тот, успокаивая пса. — Скорее, не то выморозите комнату…

Стол был накрыт, как положено на праздники. За ним — родственники свата, работяги с женами. Они уже с утра навеселе.

Дети грелись, поглядывая на грязные тарелки с объедками. Потом запели:

Дед Мороз, Дед Мороз,

Лучик солнца,

Лучик солнца

Бедному в оконце!

Когда ребята кончили петь, хозяйка, жена свата, усадила их за стол. Мужчины вытащили по десять лей, которые Беге принял с благодарностью.

Уходя, сказал «целуем ручки».

Мороз щипал лицо. Они направились на Куцариду. Миновали Гривицу. Окна лавок были освещены голубыми и желтыми электрическими лампочками. Они подошли поближе. В витринах на длинных шнурах висели куклы в зеленых суконных платьях с оторочкой из белой ваты. Рядом сверкала маленькая елочка, вся в снегу из ваты, украшенная стеклянными игрушками.

— Это Дед Мороз со своей елкой, — сказал кто-то.

Остальные глазели молча. Ветер развевал полупустые мешочки, постукивали орехи и сухие бублики. Отойти от витрины решились, когда окончательно замерзли ноги. Зашагали к пустырю. Глаза слезились от холода. Ресницы заиндевели.

Вблизи трактира за ними погнались черные псы Стеро. Чуть не порвали им штаны. Ребята расходились по домам. Возвращался домой и Ене со своей шантрапой. Они подрались с ребятами железнодорожников и отняли у них бублики. Дома еще горел свет. Спиридон уже спал. Детишки жались поближе к печке. Старший пошарил в мешочке у Беге и нашел бублик.

— Где ты был? — спросил он Беге.

— У свата. Там гуляли с музыкой, на столе был индюк и калачи!

— Да? — удивился Ене и съел еще один бублик.

Ему хотелось спать. Беге показал и деньги, свою часть, которую он получил при дележке по дороге домой.

— Это тоже сват дал, а это мы получили у трактирщика…

Мать еще возилась по хозяйству.

— Идите спать, — сказала она. — Уже поздно.

Младший спросил ее:

— Мама, значит, тот старик с бородой из пакли, что приходит к другим детям, всамделишный?

— Кто?

— Дед Мороз, про которого написано в книжке…

Женщина нахмурилась.

— Ребята говорят, если оставить ботинки у порога, утром в них найдешь игрушки…

— Да ты что? Он заходит только к богатым! Чего ему искать у нас? Еще потеряет в грязи сапоги.

Женщина вздохнула. У нее было сухое изможденное лицо. Из комнаты выдуло все тепло. Она устала. Ей так хотелось повалиться на постель рядом с мужем, который уже храпел. Она набросилась на сына:

— Ну, выставь и ты ботинки да ложись спать!

Беге разулся. Около водосточной трубы очистил место от снега и поставил свои разбухшие от сырости обноски. Развязал шнурки, чтобы вошло побольше всякой всячины. Лег спать и перед сном перекрестился.

На Куцариду опустилась глухая морозная ночь. Из ямы веяло ледяным холодом. Собаки сворачивались клубком, забиваясь под крыльцо. Воцарилась тишина.

Во сне Беге ворочался, стараясь получше укрыться. Время от времени он просыпался и прислушивался к тому, что творится на улице. По Гривицкой дороге тянулись повозки, звенели железные колеса по прибитому снегу.

Внизу, в плавнях, громко трещал лед.

Дед Мороз никогда не заходил на эту окраину. Не пришел он и на этот раз. Беге проснулся рано. Отец еще храпел. Скорчившись, у стены спал Ене. Мальчик, затаив дыхание, открыл дверь, взял в руки ботинки… и швырнул их в сторону.

Не пришел тот добрый дед. Мимо пробегала собака и помочилась на них.

МУКА МУЧЕНИЧЕСКАЯ

Вставали рано, в пять утра. У мужчин были желтые, осунувшиеся лица. Хмурые, невыспавшиеся, они с трудом продирали глаза. Наспех умывались и шли на работу.

Летом просыпались легче. Зевнет человек, потянется и только повернется на другой бок — жена толкает его так, что он вылетит на середину комнаты и сразу очнется.

Собирались у колонки потные, по пояс голые, в одних подштанниках. Умывались угрюмо, молча, будто не знакомы друг с другом. На некоторых и посмотреть страшно — кожа да кости. В чем только душа держится!

Когда же наступала зима и белая кумушка-метель мела по всей округе, мужчинам приходилось совсем туго. На дворе мороз. Все покрыто снегом. Дорогу надо угадывать, утопая в сугробах.

Женщины, мешая детям спать, шарили в темноте, пытаясь зажечь керосиновые лампы. В грошовых жестяных кружках замерзала вода. Чтоб побрызгать лицо, приходилось пробивать кулаком ледяную корку. Вода была такая холодная, что и мертвый бы ожил. Пока мужья натягивали прохудившиеся сапоги и надевали драные фуфайки, жены разогревали на таганке воду, в которой плавало несколько вываренных чаинок. Куском хлеба из отрубей, такого черствого, что можно сломать зубы, до обеда усмиряли в желудке голодного дикого зверя.

Рабочие спешили к конечной остановке, чтобы успеть на первую конку. Четверть часа быстрой ходьбы — и они уже не чувствовали холода, румянившего их впалые щеки.

Весной светало раньше. Земля впитывала тонкий слой последнего снега. При слабом свете зари виднелись плавни, проруби, схваченные прозрачной ледяной коркой, тающей в первых лучах солнца. Под низенькими заборами пробивалась трава. Воздух становился прозрачным, кругом раздавалось чириканье болтливых воробьев. Но что железнодорожникам до пробуждающейся весны!

Они шли, опустив головы, занятые своими мыслями. Завидев издали закоптелые фонари Тарапан, ускоряли шаг. В половине седьмого нужно быть в мастерских и снять жетон. Молча, толкаясь, они забирались в вагоны конки, и те, кому удавалось захватить лавки, тут же засыпали.

Молчание, почти враждебное, нарушалось лишь с появлением женщин, которые ехали в богатые кварталы красить стены. Нагруженные ведрами и кистями, они пытались отвоевать и себе место в вагоне.

— Поднажмите немножко! — орала