Яма - Эуджен Барбу

— Не буду.

— Сделаешь еще тридцать поклонов.

— Сделаю, батюшка.

У нее уже заныли колени, и она попыталась изменить позу. Священник накрыл ей голову шелковой, шитой золотом епитрахилью и стал читать из Евангелия.

Маргиола замерла, затаила дыхание, ничего не видя в темноте. Из-под двери тянуло холодом, и она зябла.

Батюшка склонился над ней:

— Скажи мне…

— Все скажу, батюшка.

— Блюдешь себя в чистоте?

— Блюду.

— Моешь ли тело?

— Мою.

— Так для здоровья и делай, господу богу угодна чистота и покорность. Знахарством занимаешься?

Окаменела старуха.

— Как сказать? Плавлю иногда олово для какой-нибудь дуры, заговариваю с уголька, отвожу зло на собак, лечу прострелы…

— На картах гадаешь?

— Гадаю.

— Чтоб не гадала больше и слушала только глас божий. За гадание отобьешь еще двадцать поклонов!

— Отобью, батюшка.

— Сейчас прочту тебе отпущение.

И снова молился, чтоб господь простил ей грехи.

Со страхом слушала бабка Маргиола о наказаниях, уготованных грешникам на том свете, и слезы так и лились у нее из глаз.

Батюшка продолжал выспрашивать:

— Порчи ни на кого не насылала?

— Нет, батюшка.

— И не насылай, прогневишь господа.

— Не буду, батюшка.

— Ртуть не катала?

— Нет, батюшка, нет.

— И не катай, большой это грех.

— Прости меня, господи!

— Чревоугодничаешь?

— Бывает, батюшка.

— Не смей больше! Блюди себя в чистоте, не поддавайся лукавому и молись на ночь. Подаешь неимущим?

— В поминальную субботу раздаю милостыню за упокой души моего мужа.

— Так. Одежду его раздарила?

— Раздала нищим, батюшка.

— Поминки справляла?

— Справляла.

— Хорошо. Ступай!

Бабка Маргиола подымалась, потирала коленки, целовала попу десницу, крестилась и пятилась к двери.

Под звон колоколов старухи выходили из церкви, торжественно спускаясь по ступеням. Души их были чисты, как белая бумага. Взволнованные и просветленные, глядели они на ясное весеннее небо. Глубоко вдыхали свежий воздух и чихали.

— Видишь, простудилась, — говорила бабка Тинка.

— Сквозит в церкви, — добавляла бабка Кирица.

— О чем это вы? — спрашивала глуховатая Ликсандра.

— Сквозит в церкви.

— Ага, сквозит…

— А жену Цулука видели? — ядовито спрашивала Аглая.

— Видели.

— Вся извертелась.

— Как та змея…

— Совесть нечиста…

— Разоделась, что попугай, и зыркает по сторонам.

— Заткнитесь, старые балаболки, что вас разобрало? Так говорить — сатану тешить. Тьфу, опять помянула нечистого!

— А сама только что исповедовалась!..

— Что вы говорите?

— Что там говорить? Снова помянули нечистого.

— Почему сатану тешить? Ведь это Цулукиха такая, а не я.

— Потому тешить. Нельзя его имя поминать.

— А дурак муж считает ее святой! Э-хе-хе, в мое время разве такие были мужья, не дай бог, если какой заподозрит свою жену! Мой хватал меня за косы и крутил, и вертел, ни дна ему, ни покрышки!

— Ну а ты, Маргиола?

— Что она говорит? Что говорит?

— Говорит, черт бы побрал этих потаскух, чего им только неймется? Ох, опять черта помянула!

— Чего им неймется, вы не знаете, чего?

— А жена портного, что, лучше? Ну и лупит он ее, господи прости, чтоб ему повылазило. Бьет и тогда, когда у нее и в мыслях ничего нет.

— Замолчи, Тинка, замолчи, не черни людей. Сама знаешь, злая ты на язык!

— Побожусь, что она и в церковь не ходит. Такие вспоминают бога, только когда их припечет!

— Что она говорит?

— Ох, опять «что говорит», совсем ты оглохла, Ликсандра! Заткнись.

Бабка Ликсандра в недоумении останавливалась посреди дороги и пожимала плечами:

— Кого заткнуть?

— Оставь ты ее, она уже из ума выжила…

— Да ты на себя посмотри. Сама как сморчок!

— Кирица, не замай! Не то прокляну! Ничего после от меня не получишь!

— Да что с вами, господи прости, словно вы на исповеди и не были? Глупы вы, старые…

— Ты не слышала, что она сказала, Аглая?

— Поганый у нее язык!

— Что она говорит, что говорит?

— Поганый, говорит…

— И то правда.

— Ты тоже скажешь…

Над перебранкой старух простирался благодатный весенний вечер.

СМЕРТЬ МАРИНА

Вечером к Марину заявился кум, и они порядком надрались… Спал Марин плохо, ночью раза два вставал, чтобы попить воды, во рту пересохло. Проснулся рано. Заснеженная Куцарида словно вымерла. Только где-то внизу дышала яма. На бойне, где он забивал скот, работа начиналась в пять утра. Голова у него была тяжелая, тянуло лечь. В доме было не топлено, лампы он не нашел, поэтому умываться не стал и, ворча, вышел на улицу. Ходу до бойни около часу. Небо темное, луна из-за облаков едва проглядывает.

Вдруг в его затуманенном мозгу возникло видение. Марину почудилось, что стало светло как днем и там, где были сугробы, пышно расцвели яблони, подул теплый ветер и в белоснежном одеянии, окруженный сирыми и убогими, появился Иисус Христос. Марин понял — наступило второе пришествие. И что ни пожелай, все исполнится.

— Ну, а тебе чего бы хотелось, Марин? — спросил сын господен.

— Чего хотеть мне, горемыке?

— А ты все-таки подумай!

Марин вспомнил, скольких животных он забил и как дрожал воздух от мычания волов… Сам он никогда в рот не брал ни мяса, ни птицы, а был весь в крови. Кровь заливала его одежду и душу. У себя на окраине он не зарезал бы и курицы. Бабы над ним смеялись: «Ох, Марин, Марин, ну и выдумщик же ты! Боишься впасть в грех из-за курочки, а на бойне кромсаешь быков!» — «Да, но там же я на работе!» — отвечал он. «Служба службой, а ты ведь адвентист, нас не проведешь!»

Но Марин не был адвентистом. Просто сердце у него было как распахнутое в мир окно. Он любил помечтать, любил цветы и птиц, а в его комнатушке жило несколько чечеток и старых воробьев…

Иисус Христос внимательно смотрел на него.

— Скажи же мне, чего ты хотел бы, Марин?

— Сделай, господи, так, чтобы в ладу жили люди и звери и чтоб не лилась больше кровь. Я вот мяса не ем и не тужу.

Христос исчез, и Марину привиделось, что его окружили телята и теплыми мордами, от которых идет запах парного молока, тычутся ему в руки. Черные добрые глаза глядят на него, и он понимает их немой язык, гладит телят по холкам.

Как ему было хорошо!

В конце улицы Марин очнулся. Видение пропало, и только ветер громыхал вывесками купеческих лавок, железо скрежетало и лязгало. Он сплюнул и ускорил шаг.

— Тьфу ты, черт, до чего водка доводит!

У берега Дымбовицы в нос ударил запах крови, доносившийся с бойни. На каменном мосту в густом тумане сгрудились, мыча от страха, могучие быки; вспотевшие погонщики понукали их, громко щелкая кнутами. Кругом стоял рев скота, топот копыт.