Яма - Эуджен Барбу

Мы были простаками-куроцапами. Совали серу в дырки курятника, одурманивали птицу, засовывали курам головы под крыло, чтоб не кудахтали. И считали себя умниками! А как посмотрю на нынешних, понимаю: дураками мы были! Теперь живут целый месяц с одного налета. Конечно, знали и мы удачи. Как-то в молодости с шайкой Торопялы зарубили топорами целую городскую заставу. Кровь лилась рекой, парень! Утопнуть можно было. Рубили направо и налево, головы летели, как поленья. И все богатые купцы. Мы отрезали у них пальцы и снимали перстни. Я набил цельный карман. Перстни брали только с зелеными и красными камушками! А деньги таскали — мешками! Добрались мы однажды до одного владельца пекарни. Искали золотишко, не могли найти, так хорошо он припрятал. Как взялись за него, так он и раскололся. Выскочили его рабочие на подмогу. Восьмерых мы уложили, с хозяином — девять! Пока мы глядели на них, откуда ни возьмись кот — давай мяукать. Зарубили и кота. Потом мне его жалко стало, чем он нам помешал? Тогда про нас даже в газете написали. Два года искала полиция. Это было перед войной. Ну и били же нас, чтоб мы признались, но мы поклялись молчать. Ничего у них не вышло. Ух, как сейчас слышу причитания баб! Я рубил топором все что ни попало — хрясть! Хрясть! Работал…

Параскива пробрала дрожь. Он искоса глянул на старика, сгорбленного, с опухшими глазами.

— …а теперь работают иначе. Главное, чтобы рука была легкая, на остальное плевать. А какие налетчики были когда-то! Дрожал весь Бухарест!

Много всякого помнил старый лис, всю историю тонкого ремесла с незапамятных времен. Морочил он парню голову. Дескать, побывал Георге в каталажке, пять лет копал соль со знаменитыми бандитами, от них научился ремеслу, таскал параши, вместе с ними ел заплесневелый хлеб. Откуда Параскиву знать, что такое тюрьма? А вот они жили — не шутили! Лет по двадцать отсидели каждый!

Долго бы еще плел болтун небылицы, но они уже приближались к дому Дидины.

— Есть у меня одна слабость, — успел еще сказать старик, — люблю пускать в ход ножик. Не могу удержаться. Если меня кто разозлит, котлету из него сделаю… Кишки выпущу!

В ноябре стукнули морозы. Нужно было разойтись, замести следы в Бухаресте, переждать хотя бы месяц, пока не успокоятся полицейские комиссары. Хозяину что? Он смылся в Виделы — родное село Дидины — гулять с дружками. Когда грозила опасность, он отсиживался там. Крестьяне понятия не имели, кто он такой. Они принимали его за богатого купца. Прифорсится, наденет дорогое, подбитое мехом пальто, заломит набекрень высокую, черную с отливом каракулевую шапку, на ногах теплые боты — поди признай в нем главаря банды!

Бозонча останавливался в старом трехкомнатном доме цыганки, который он много лет назад отремонтировал. Полы в доме были глиняные, а стены блестели свежей побелкой. Стерегла его мать Дидины, глухая, вечно пьяная старуха. Своего у нее ничего не было, жила она на средства, которые посылала ей дочь из Бухареста. Дидина обставила комнаты крадеными вещами. В доме было тепло, топили по-барски. Бозонча не мерз, отсыпался, любился с цыганкой, устраивал богатые гулянки, звал музыкантов. По воскресеньям веселились на свадьбах в ближайших селах.

А что было делать остальным? Они собрались на совет в районе Кацавей. Пришел туда и Тити Арипэ, двоюродный брат Дидины, которому поручено было стоять на шухере. Посидели, поговорили, а перед уходом Нику Шкура предложил им «дело». Он грелся у чугунной печки. У него болело все тело, покалеченное в тюрьмах, и он не выносил холода. Поясница ныла, особенно мучительно в непогоду, потому что часто приходилось спать на голой земле. Кроме того, после стычек с полицией в нем застряло несколько пуль, и в дождливое время они «перекатывались» под кожей. Нику Шкура, холера ему в бок, смеясь, их всем показывал: «Ну-ка, глянь!» Стиснув зубы, он напрягал измочаленные мышцы, и свинец, как горох, выступал под кожей.

— Слышь, чего скажу… — начал он.

— Ну что? — спросил Оака.

— Обчистим церковь, чтобы нам, пока суд да дело, было что клевать.

Георге побледнел — он был верующий.

Нику заметил это.

— Что с тобой, Оборвыш?

Старик промолчал.

Долговязый рассказал, что присмотрел храм святого Георгия в богатом квартале.

— Золото будем грести лопатой, — сказал Параскив. — А как мы его загоним?

— Хозяин позаботится. Прихватим и мелочишку в кружках для подаяний…

— Не пойду я на это дело, — сказал наконец Георге.

Санду окрысился:

— Ладана испугался? Церковь? Ну и что? Нам плевать. Возьмем и ограбим. Все равно не сидеть мне на том свете с господом богом за одним столом. Поймать же нас никто не поймает! Сам черт не разыщет. А попы не караулят алтари.

Ничего не поделаешь, пришлось старику идти вместе со всеми. Флорю оставили дома с Тити Арипэ.

Поднялась метель. Задул резкий северный ветер, он сотрясал стены домов и раздувал огонь в печи. Близилась полночь, весь город лежал под белым саваном, будто покойник. Воры пошли напрямик, по пустынной трамвайной линии. Ветер погасил все фонари, в двух шагах ни зги не было видно. Старик обернул себя под рубашкой мешком, а у Санду в кармане позвякивала связка заржавелых ключей и острая пилка. По дороге не встретили ни души, постовые и те исчезли. Часа за два добрались до церкви и поднялись по ступенькам. Холодная снежная пыль секла лицо. Ресницы покрылись инеем, руки закоченели. Параскив зажег спичку, они нашли замочную скважину и стали подбирать ключ. Не найдя подходящего, Санду Счастливчик вытащил пилку, повозился немного, и замок открылся. Они вошли в храм; там было темно и тихо. Георге истово перекрестился:

— Господи, прости и помилуй!

Оака зажег свечу, осветил стены церкви. Тянуло холодом и пахло лампадным маслом. Воры подошли к алтарю. Вьюга стучала ставнями. Стонали каменные своды. Старик перекрестился еще раз. Поднялись по низеньким ступенькам и откинули бархатную занавеску. На столе лежали святые книги с серебряным тиснением и застежками. Внимательно смотрел на них Параскив. Георге развернул длинный мешок, и Нику Шкура быстро сложил туда все книги; мелодично звякал дорогой металл. Они забрали ложки, сосуды, медную купель, две позолоченные иконы и облачение священника с шитьем, свежевыглаженное, сверкающее. Засомневался старик. Где продашь такие вещи? Они завязали мешок, у дверей Параскив взял еще треногий подсвечник, весь закапанный воском. Санду обыскал закоулки в надежде обнаружить деньги, но ничего не нашел. Он крепко выругался посреди храма господня.

К утру они уже вернулись в дом Бозончи, закопали добычу и разошлись. Георге взял с собой Параскива, остальные ушли кто куда. Договорились встретиться через