Семнадцать мгновений любви. Романтические истории внуков Пушкина - Лариса Андреевна Черкашина

подчас неделями, гостила в гостеприимном доме кузена Петра Арапова в Гатчине. А в апреле злосчастного для неё 1900‐го обратилась с письмом к Николаю II, поведав Государю о бедствиях, свалившихся на её семью. Похоже, ею владели те же чувства, что и молодым бароном Альбером из «Скупого рыцаря», обратившимся к герцогу с жалобой на скрягу-отца:

Поверьте, государь, терпел я долго

Стыд горькой бедности. Когда б не крайность,

Вы б жалобы моей не услыхали.

Но вот какова была августейшая резолюция на прошение внучки поэта? Неведомо. Бедная вдова стучалась и в Постоянную комиссию для пособий нуждающимся учёным, литераторам и публицистам при Императорской Академии наук. Трижды Анне Кондыревой назначались пособия на детей: в мае 1899 года, по случаю столетнего юбилея Пушкина, – 600 рублей, в апреле 1900 года – 120 рублей, в январе 1905 года – 50 рублей.

Так, в своём прошении она писала: «Мой сын Павел Кондырев принят на казённый счёт в Александровский лицей, на что он имеет право, как родной правнук А.С. Пушкина, но мне необходимо подготовить его к вступительному экзамену, а у меня до того ограниченные средства, что взять ему репетитора… для меня крайне затруднительно. Оттого я и решилась беспокоить Вас покорнейшей просьбой исходатайствовать мне единовременное пособие на воспитание сына до мая месяца».

Екатерининский канал в Петербурге, свидетель последних дней жизни Наталии Пушкиной-Ланской и её внучки Анны. Архивная фотография

Пособие, в размере пятидесяти рублей, было дано, но вот остальные просьбы Анны Михайловны отклонялись с неизменной припиской: «За недостатком средств». И всё-таки оба её сына числились воспитанниками славного Александровского лицея. В Государственном историческом архиве Петербурга хранится выписка за 1910 год на Павла Кондырева, воспитанника лицея «на стипендию А.С. Пушкина», заключавшая, что стипендиат «окончит курс наук… весною 1913 года». Павел Кондырев в юные годы замечен был в склонности к литературному творчеству, делал переводы французских и английских поэтов и критиков, писал статьи для «Лицейского журнала».

Пожалуй, это всё, что известно о нём. Заключительная строка биографии двадцатисемилетнего правнука поэта: Павел Кондырев пропал без вести в Петрограде, в тревожном и голодном 1919‐м.

Дочь Наталья покинула земной мир ещё раньше: в июле 1903 года, оставшись навек маленькой девятилетней девочкой.

Но Анну Михайловну, в довершение ко всем бедам, поджидала ещё одна горестная утрата. Несчастье стряслось с сыном Александром. Ранее, в 1910‐м, она, озаботившись будущностью Саши, посчитала за нужное вновь обратиться в дирекцию лицея с просьбой принять в число воспитанников младшего сына «на бесплатное содержание». Лицейские сановники переадресовали ту просьбу вдовы Николаю II, «принимая во внимание стеснённое материальное положение его матери и имея в виду, что Александр Кондырев является прямым потомком поэта… единогласно постановил всеподданнейше испросить… Вашего Императорского Величества соизволения на принятие, в виде отступления от общего правила, правнука великого лицеиста на бесплатное содержание в Императорский Александровский лицей».

Высочайшее соизволение было дано. Но минет пять лет, и попечитель лицея, господин Ермолаев, возьмётся за перо, чтобы подробнейшим образом описать причины трагедии, разыгравшейся в лицейских стенах: «12 сего апреля (1915 года) около 7 часов утра воспитанник 5 класса Императорского Александровского лицея Александр Кондырев, 17 лет, выбросился из форточки пятого этажа и убился насмерть. Воспитанник Кондырев, правнук А.С. Пушкина, занимал стипендию великого поэта. <…> Постановлением преподавательского совещания от 11 апреля и конференции Лицея от того же числа воспитанник Кондырев был назначен к оставлению на второй год в классе (он уже оставался на второй год в старшем приготовительном классе), вследствие неуспешности. На совещании преподавателей не раз возникал вопрос об удалении Кондырева из Лицея вследствие того, что он отличался необузданным характером и не поддавался воспитательному воздействию; вопрос этот возбуждался и вчера, но ему оказали снисхождение.

Известие об оставлении на второй год он спокойно принял от своего курсового воспитателя и не внушил наблюдавшим за ним товарищам и дежурному воспитателю опасений относительно своих намерений. В седьмом часу утра он встал, заявил служителю, что будет заниматься, и выбросился из форточки уборной. Смерть последовала весьма быстро, вследствие раздробления теменных костей и основания черепа…»

  Как знать? дни наши сочтены не нами;

  Цвёл юноша вечор, а нынче умер…

Семнадцать – возраст необдуманных и подчас чрезмерно жёстких поступков. Почему юноша сделал свой шаг в бездну? Верно, виной тому бедность и неустроенность всей молодой его жизни, вечные нужда и унижения, – вот и пришла в юную голову мысль: разом покончить со всеми несчастьями. Психоаналитики усмотрят в том самоубийстве, бесспорно, и наследственность: «необузданный характер» с лихвой выказывался и в родном деде лицеиста Михаиле Дубельте, в его дядюшке Леонтии, да, верно, и в отце Александре Павловиче.

Вот уж, доподлинно, под несчастливою звездой родился юный Александр…

Под звездой падучею,

Миг один блеснувшею

В тишине небес.

Ну а в девятнадцатом, фатальном для семьи году, Анна Михайловна осталась совсем одна. Доживала последние дни в приюте для престарелых, изредка захаживая отобедать к родным Араповым, в их дом на Старо-Невском проспекте, – так петербуржцы издавна именовали ту часть Невского, что шла к Александро-Невской лавре. В Петрограде же летом 1919 года и скончалась.

Юная графиня Софи фон Меренберг. Фотография. Середина 1880‐х гг.

«Целую ручки»

Но в безрадостной жизни Анны Кондыревой осталось одно деяние, за которое уж точно был бы благодарен ей великий дед. Она принесла в дар Пушкинскому музею Александровского лицея письмо поэта, адресованное милой Натали из Болдина чудотворной осенью 1830‐го. Некогда это послание подарила Анне её маменька, на ту пору – графиня Наталия Меренберг. Письмо замечательно тем, что оно единственное из писем Александра Сергеевича к невесте, писанное им по-русски. Он в нижегородском Болдино, словно на острове, окружённом холерными карантинами, тревожится за жизнь Натали, оставшейся в заражённой Москве.

Вот оно, это письмо, бесценный дар Анны Михайловны:

«Милостивая государыня Наталья Николаевна, я по-французски браниться не умею, так позвольте мне говорить вам по-русски, а вы, мой ангел, отвечайте мне хоть по-чухонски, да только отвечайте. Письмо ваше от 1‐го октября получил я 26‐го. Оно огорчило меня по многим причинам: во-первых, потому, что оно шло ровно 25 дней; 2) что вы первого октября были ещё в Москве, давно уже зачумленной; 3) что вы не получили моих писем; 4) что письмо ваше короче было визитной карточки; 5) что вы на меня, видно, сердитесь, между тем