Роковой 53-й. Смертельные игры - Елена Анатольевна Прудникова

«15 ноября я серьезно заболел и вышел на работу только в последних числах января 1953 г.

Как передавали мне товарищи Гоглидзе и Огольцов во время моей болезни, следствие по делу врачей по требованию товарища Сталина было особенно активизировано и направлялось лично им… По рассказам товарища Гоглидзе, в этот период претензии товарища Сталина к следствию, равно как и к нему лично, резко усилились и возросли. Товарищ Сталин ежедневно и очень настойчиво требовал активизации допросов, арестов врачей и применения к ним мер физического воздействия».

И так далее, все в том же духе. Заканчивается текст торжественно: «Я выполнял указания».

Документ чудный, и даже ссылка на архив имеется, причем в одном деле содержатся и копия, и подлинник. Впрочем, в данном случае ссылка означает лишь то, что данный текст лежит в указанной папке, а уж кто и когда его писал… Семен Денисович и после переворота был вполне доступен, мог написать и подписать любой текст, а вложить его в папочку труда не составляет.

Из записки совершенно точно видно, что вождь под конец жизни сошел с ума, потому что до Игнатьева он почему-то никогда и никому подобных указаний не давал. Ну, сошел… возраст, тяжелая жизнь, старческая подозрительность, деменция и не так проявляется… Правда, никто больше душевной болезни за Сталиным не замечал — но, может быть, плохо смотрели…

Только вот что странно. В постановлении ЦК о реабилитации лиц, привлеченных по делу врачей, пятым пунктом идет: «Предложить б[ывшему] Министру государственной безопасности СССР т. Игнатьеву С.Д. представить в Президиум ЦК КПСС объяснение о допущенных Министерством государственной безопасности грубейших извращениях советских законов и фальсификации следственных материалов»[113]. Но ведь записка к тому времени была уже написана! У Берии тоже деменция?

И как это прикажете понимать?

Как обычно!

Та же цена и «заявлениям Гоглидзе» от 25 марта 1953 года.

«Товарищ Сталин почти ежедневно интересовался ходом следствия по делу врачей и делу Абакумова — Шварцмана, разговаривая со мной по телефону, иногда вызывая к себе в кабинет. Разговаривал товарищ Сталин, как правило, с большим раздражением, постоянно высказывая неудовлетворение ходом следствия, бранил, угрожал и, как правило, требовал арестованных бить: “Бить, бить, смертным боем бить”»[114].

Та же тема (Сталин нажимал, Сталин настаивал) содержится и в некоторых «записках Берии». Но вот беда: у Лаврентия Павловича узнаваемый стиль деловой переписки. Он всегда был предельно конкретен и никогда не перегружал свои документы лишними подробностями, вроде цитат из показаний подследственных. Если бы Президиуму ЦК вдруг оказалось нечем заняться и он заинтересовался подробностями какого-либо дела, Берия либо приложил бы копии протоколов к записке, либо подготовил спецсообщение, но только не в самом тексте! Кроме того, он не давал в документах эмоциональных оценок, не употреблял выражений, вроде «надо отметить», «как известно» и пр. Если документы многословны, содержат лишнюю информацию и эмоции, значит, это писал не Берия.

Итак, опознаем фальшивку и смотрим, для чего она была сделана.

Записка Берии в Президиум ЦК КПСС о «деле мингрельской националистической группы». Огромная, жутко многословная «простыня» с показаниями подследственных. Читать ее — с ума сойдешь, а всю полезную информацию можно уместить на одной странице. И что же мы там находим?

«И.В. Сталин, будучи неудовлетворен результатами следствия, требовал применения к арестованным физических мер воздействия, с целью добиться их признания в шпионско-подрывной работе».

И далее:

«Бывший министр государственной безопасности СССР т. Игнатьев, несмотря на получаемые им чуть ли не с начала следствия по делу о так называемых мингрельских националистах сигналы о недопустимых методах следствия и о провокационном характере всего этого дела, занял по меньшей мере непонятную позицию невмешательства в произвол и беззакония, чинимые бывшим его заместителем Рюминым, быв. министром госбезопасности Грузинской ССР Рухадзе и руководителем специально командированной т. Игнатьевым группы следователей во главе с зам. начальника следственной части по особо важным делам МГБ СССР Цепковым»[115].

Конечно-конечно, именно «непонятная позиция невмешательства» заставила Берию рассвирепеть до того, что Игнатьев с треском вылетел из ЦК и еле-еле остался в партии. Из остальных упоминаемых в документе персон Рюмин расстрелян, Рухадзе арестован еще при Игнатьеве и тоже расстрелян, а Цепков, который руководил группой следователей, непосредственно фальсифицировавших дело, и отдавал приказы об избиениях, был арестован 21 марта вот за то самое, что он проделывал, а 17 августа 1953 года дело было прекращено.

Какая прелесть! Хоть бы Цепкова из текста убрали, а то неудобно получается…

А что же Игнатьев?

Помните письмо Рюмина от 13 ноября 1952 года?

«При расследовании дела Абакумова, а особенно дела террористов врачей я понял, что крайние меры в таких случаях необходимы и что мой взгляд, укреплявшийся мнением товарища Игнатьева С.Д., неправильный.

После этого я вынашивал мысль о том, что мне необходимо написать в ЦК свои предложения, так как товарищ Игнатьев такого вопроса не решал и не хотел идти с ним в ЦК».

То, что письмо — подделка, ясно и так, а теперь понятно и зачем она, эта подделка, понадобилась. С ее помощью главным противником пыток в МГБ представляли Игнатьева — который-де пошел на крайние меры лишь под нажимом ЦК, то есть Политбюро, то есть Сталина (он же тиран, запугал всех…). Датировать этот документ трудно, но поскольку, вразрез с общепринятой легендой, Рюмин в нем выставлен противником пыток, он довольно ранний. Может быть, с его помощью восстанавливали Игнатьева в ЦК? Должны же были для этого предъявляться какие-то основания!

А вот что говорит некий неназванный чекист журналисту «Коммерсанта».

«“Вы подумайте, — едва не срываясь на крик, возмущался отставной полковник госбезопасности[116], — при нем была организована камера пыток!” — “А до Игнатьева разве на Лубянке никого не били и не пытали?” — “Конечно, били, — согласился ветеран. — Но это все-таки была крайняя мера. Ну позовет следователь охранника, ну дадут пару раз дубинкой. Хотя… Бывало, и перебарщивали. А он сделал истязания обычной практикой. У пыточной камеры, понимаете ли, был штат, включенный в штатное расписание министерства!”»[117]

…Так кто оно поименно, это «бывшее руководство», которое практиковало «широкое применение различных способов пыток»?

Это явно не Рюмин. Полковник начал «дело врачей», да — но набрало оно обороты, в том числе и по части применения пыток, уже после его ухода из МГБ. Игнатьев? Но, насколько известно, события 12–13 ноября довели его до сердечного приступа, так что 14-го он отправился в больницу и на работу