Тень против света. - Сира Грин

Выбор этого кольца дался мне сложнее, чем любая военная стратегия. Я мучительно сомневался, не зная, что именно найдет отклик в её душе. Ориентироваться на предпочтения истинной хозяйки этого тела было бы верхом безрассудства: «прежняя» Анита обожала излишества — броские, кричащие украшения, усыпавшие её пальцы.

Но моя Анита была иной. Я не помнил на ней ничего, кроме единственного кулона, который она хранила как святыню.

Я мог бы пойти по пути наименьшего сопротивления и купить первое попавшееся золотое кольцо — стандартное, безликое, «как у всех». Но я слишком отчётливо понимал: её бледной, фарфоровой коже совершенно не идет эта вульгарная желтизна. В итоге мой выбор пал на тонкий, изящный ободок из белого золота, увенчанный крошечным фиолетовым камнем. В свете ювелирной лавки мне почудилось, что его глубокие грани вспыхивают точно таким же магическим, яростным огнем, какой загорается в её глазах, когда она гневается или празднует победу.

— Даже немного жаль, что когда мы вернемся домой, это кольцо достанется законной владелице тела, — ровно произнесла Анита. Она всё ещё избегала моего взгляда, но в её интонации промелькнула едва уловимая нотка искренности. Значит, я не прогадал. Значит, украшение ей приглянулось.

Эта мимолетная вспышка радости в моей груди мгновенно сменилась горьким привкусом, стоило ей заговорить снова.

— Вот скажи мне, Идо… Ты хоть на мгновение задумывался о последствиях, когда выдвигал эту безумную затею с браком?

Я открыл было рот, чтобы возразить, но она пресекла мою попытку одним резким, хлёстким жестом, не терпящим возражений.

— Мало того, что мы заперты в чужих телах, которые очнутся бог весть где, когда наши души покинут этот мир… так они теперь ещё и связаны узами брака. Если ты не привык считаться с моими чувствами, мог бы проявить хоть каплю милосердия к судьбам этих людей! Мы и так перевернули их жизни с ног на голову, если не разрушили окончательно, а теперь ещё и это, — она вскинула руку, и фиолетовый камень хищно, почти обвиняюще сверкнул в лучах полуденного солнца. — Не знаю, как поступишь ты, а я, пожалуй, оставлю истинной владелице этого тела весточку. Чтобы несчастная хотя бы отдалённо понимала, какая чертовщина приключилась с ней за эти безумные дни.

Мы достигли дверей отеля в тягостном безмолвии. Не дожидаясь моей реакции и не оборачиваясь, Анита стремительно шагнула в распахнутый зёв лифта. Створки начали медленно, неумолимо сходиться, отрезая её образ от меня. Последним, что я успел зафиксировать до того, как металл окончательно скрыл её, был её холодный, пронизывающий насквозь обвиняющий взгляд.

Я остался стоять в холле, оглушённый тишиной, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла. Она была права. Безжалостно права. Я был настолько одержим эгоистичным желанием закрепить её за собой, что оправдал этот фарс перед собственной совестью «высшей необходимостью миссии». Но неприглядная истина была куда грязнее и проще: я жаждал обладать ею, чувствовать власть над ней — хотя бы здесь, в этой иллюзорной реальности, хотя бы в статусе фиктивного мужа.

***

Вечер подступил незаметно, крадучись по углам комнаты длинными сиреневыми тенями. Кажется, я так и просидел на краю измятой постели с самого момента нашего возвращения, застыв в тягостном оцепенении и бесконечно перемалывая в уме детали нашей ссоры. Тишину номера взорвал резкий, настойчивый стук в дверь. Сердце предательски подскочило к самому горлу, выбивая рваный ритм. «Это она?» — единственная мысль, в которую отчаянно хотелось верить, оглушила меня своей внезапностью.

Я рванул к выходу и настежь распахнул дверь. На пороге действительно стояла Анита. На ней был легкий светлый топ, из-под которого виднелись завязанные на шее белоснежные бретельки купальника, и короткие шорты. В руках она сжимала свёрнутое полотенце и невесомую пляжную накидку.

— Дорогой муж… — выплюнула она это обращение, и её лицо на мгновение исказилось в гримасе, будто само слово причиняло ей физическую боль. — Даю тебе ровно две минуты. После чего ухожу на море одна.

Всё, на что меня хватило в ту секунду — это судорожно, почти комично кивнуть. Я бросился в глубь комнаты, на ходу выуживая из чемодана первые попавшиеся шорты, отдалённо напоминавшие плавательные. Схватил полотенце и выскочил в коридор, едва не запутавшись в собственных ногах от непривычной спешки. Анита уже ждала у лифта, нетерпеливо притоптывая ногой и постукивая тонкими пальцами по ткани накидки.

— Ты что, всё это время в номере просидел? — спросила она, когда стальные двери лифта сомкнулись, отрезая нас от остального мира в тесном пространстве кабины.

Я лишь молча подтвердил её догадку коротким кивком.

— Даже поесть не выходил? — в её голосе проскользнуло искреннее, нескрываемое удивление. Она внимательно всмотрелась в моё лицо, изучая его так, словно видела впервые.

Я снова кивнул, окончательно лишившись дара речи под её пристальным взором. И вдруг она негромко, коротко рассмеялась. От этого чистого, живого звука в моей измученной душе внезапно стало тепло, словно сквозь тучи наконец пробилось солнце.

— Отчего же? Неужели тебе стало так стыдно за свой поступок, что кусок в горло не лез? — её голос прозвучал с тонким, едва уловимым налётом иронии, который, впрочем, не скрывал глубокого внутреннего напряжения.

— Прости меня, — выпалил я.

Смех оборвался мгновенно, точно нить. Искренняя улыбка исчезла с её лица, уступив место привычной, пугающей серьезности, за которой она привыкла прятать свою уязвимость. Воздух в тесном пространстве лифта будто стал гуще, тяжелее, пропитываясь электричеством невысказанных слов.

— За что именно ты просишь прощения? — её голос зазвучал тише, почти шёпотом, но в нём отчётливо прорезались опасные, ледяные нотки. — За те слова в номере, что хлестали наотмашь? За то, что решил бесцеремонно, по-хозяйски влезть мне в самую душу и вывернуть её наизнанку, хотя тебя об этом никто не просил? Или за то, что в очередной раз, не моргнув глазом, принял судьбоносное решение за меня? А может…

— За всё, Анита, — перебил я её, не давая продолжить этот бесконечный, разрывающий сердце список.

Я понимал: что бы она ни произнесла дальше, какой бы грех из нашего общего прошлого или настоящего ни припомнила — она будет безоговорочно права. За каждой её претензией стояла моя вина, и никакие оправдания, никакие «благие намерения» сейчас не имели ни малейшего смысла. Я просто стоял перед ней — Герой, оказавшийся в плену собственной лжи.

Створки лифта разошлись с негромким, мелодичным писком. Анита стремительно пересекла холл и направилась к выходу, а