Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

очень бедно, и на голове имела старую соломенную шляпку. Мы вошли в зал ратуши, где было полно народу. Именно там выдавали карточку или разрешение, по предъявлении которого паспортное бюро выдавало паспорт. Я дрожала от страха, что какой-нибудь житель Сент-Андре-де-Кюбзак или Бордо нас узнает. Поэтому мы с господином де Ла Тур дю Пеном старались держаться подальше друг от друга и избегать освещенных мест в зале.

Получив карточку, мы поднялись в паспортное бюро и при входе туда услышали, как какой-то служащий восклицает: «Ну нет, на сегодня хватит; остальные приходите завтра». Любая задержка стоила бы нам жизни, как будет видно далее. Бони наклонился над столом со словами: «Если ты устал, гражданин, я буду писать за тебя». Тот согласился, и Бони составил общий паспорт на семейство Латур. В бюро было еще много народу. Когда муниципальный служащий в красном колпаке произнес: «Гражданин Латур, сними шляпу, чтобы мы составили описание твоей внешности», мое сердце забилось так сильно, что мне чуть не стало плохо. К счастью, я сидела в темном уголке бюро. В ту же минуту мой сын поднял глаза и прижался ко мне, закрывая ручками лицо. Но я думала, что он просто испугался этих людей в красных колпаках, и ничего ему не сказала.

Паспорт был подписан, и мы унесли его с живейшим удовлетворением, хотя до спасения было еще далеко. Чтобы нам не оставаться обоим в одном и том же доме и чтобы назавтра не пришлось идти через весь Бордо утром, при ярком свете, было договорено, что господин де Ла Тур дю Пен переночует у голландского консула господина Мейера, который жил в крайнем доме у пристани в квартале Шартрон и был нам полностью предан. Господин де Брукан ждал нас на улице и отвел моего мужа туда. Я же, отведя детей домой, отправилась к госпоже де Фонтене, где рассчитывала встретить Тальена, который должен был завизировать наш паспорт. Ее я нашла в слезах. Тальен получил приказ о своем отзыве и уже два часа как уехал. Она сама должна была уезжать на следующий день и не скрывала от меня своих опасений, как бы свирепый Изабо, коллега Тальена, не отказался визировать наш паспорт. Но Александр, секретарь Тальена, клялся головой, что тот его завизирует. Он рассказал, что Изабо всегда подписывает бумаги в 10 часов, по выходе из театра, и, поскольку торопится к ужину, совершенно не смотрит на документы, которые ему подают. Провидение в доброте своей пожелало, чтобы Изабо попросил у Тальена оставить ему секретарем Александра, который не только был ему очень полезен, но и сумел даже сделаться необходимым.

В тот момент, когда я входила к госпоже де Фонтене, Александр выходил оттуда, неся бумаги на подпись. Он взял паспорт и засунул его посреди множества других бумаг. В тот день Изабо, очень озабоченный прибытием нового коллеги, которого ждали назавтра, подписал все не глядя, и Александр, как только освободился, побежал сразу к госпоже де Фонтене, где я ожидала ни жива ни мертва. Я находилась там не одна. Там был еще какой-то незнакомый мне человек весьма озабоченного вида. Человек этот был не кто иной, как господин де Фонтене. Презрев самую элементарную деликатность, он пришел просить свою жену спасти его. Александр вошел, держа в руке развернутый паспорт. Он настолько запыхался, что упал в кресло, не в силах выговорить ничего, кроме слов: «Вот он!» Госпожа де Фонтене от всего сердца обняла его, и я тоже, потому что на самом деле именно он был нашим спасителем. Я с тех пор никогда его больше не видела; возможно, он головой заплатил за услуги, оказанные многим людям, которые его потом и не вспоминали.

Молодой комиссар Конвента, приехавший назавтра, звался Жюльен Тулузский{129}. Его прислали в Бордо, чтобы сильнее разжечь там патриотизм. Ему было девятнадцать лет, и его жестокость превзошла все, что эти ужасные времена показали самого чудовищного. Мы имели честь причинить ему своим отъездом жгучую досаду. Он рвал на себе волосы от бешенства, узнав, что мы от него ускользнули, поскольку, как он объявил, мы были указаны в его инструкциях.

Александр собирался уходить, и, поскольку было уже около полуночи, я поднялась, чтобы идти вместе с ним. Госпожа де Фонтене меня удержала, сказав, что отправит меня домой с сопровождающим, но сначала хочет мне показать кое-что красивое. Я прошла за ней в ее спальню, куда вместе с нами молча пошел и господин де Фонтене. Из ящика комода она достала платок и развернула его на столе. Потом, открыв красивую шкатулку с отделениями, она стала вынимать из нее великолепнейшие бриллиантовые уборы и, показывая мне их по одному, затем бросала в кучу на платок. Освободив таким образом все отделения шкатулки и не оставив там ничего, она связала узлом концы платка и протянула его господину де Фонтене со словами: «Берите всё». И действительно, он всё взял и вышел, так и не раскрыв рта. Я была в большом удивлении. Она это заметила и, отвечая на мои мысли, сказала мне: «Часть из этого прежде подарил мне он; остальное мне досталось от матери. Он тоже уезжает завтра в Америку».

Я бы не стала рассказывать об этом деле, которое меня не касается, если бы два года спустя, оказавшись в Мадриде, я не узнала, что господин де Фонтене, пожелав там продать некие бриллианты, был заподозрен в соучастии в краже тех бриллиантов, которые были похищены из хранилища в Париже. Мой рассказ с достоверностью показывает, что подозрение это было несправедливым. Но господин де Фонтене, вероятно, стыдясь того, что его жена вышла за Тальена, не пожелал признаться, что это она дала ему бриллианты, и не упомянул о том времени, когда он их получил, по доброй воле и без обиняков, в моем присутствии.

Ночь я провела за сбором кое-каких вещей, которые Замор унес рано поутру. Я притворилась, что раздевалась, и старалась не разбудить служанку. Когда мы остались одни, мой сын, лежавший на соседней со мной кровати, сел в постели и позвал меня. Я очень перепугалась, опасаясь, что он заболел, и тут же подошла к нему. И тут, обняв мою шею своими ручками и прижавшись губами к моему уху, он мне сказал: «Я же видел папу, но я ничего не сказал из-за этих злых людей!» Значит, ужас в паспортном бюро подействовал даже на ребенка, которому не было четырех лет.

II

Весь наш багаж