Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

выстрел, словно говоривший: «Идите же сюда!», фрегат постепенно уходил от нас вперед. Оттуда нам просигналили, что они идут в Брест и мы должны следовать за ними. Как только стемнело, мы пустились в прямо противоположном направлении, и, поскольку ветер, весьма сильный, был для нас благоприятен, мы понеслись на всех парусах на северо-запад, не заботясь о том, верное ли это направление на Бостон, куда мы должны были идти.

Этот инцидент совершенно сбил нас с курса, и, поскольку окружавшие нас густые туманы не позволяли определить положение судна в течение двенадцати или пятнадцати дней, один только цвет воды указал нам, что мы находимся в окрестностях Ньюфаундлендской банки. Сильный западный ветер по-прежнему нас относил. Провизии начинало недоставать, и воду нам стали выдавать по рациону. Мы повстречали английский корабль, шедший из Ирландии. Наш капитан поднялся к ним на борт. Вернулся он с мешком картофеля и двумя небольшими горшочками масла для меня и моих детей. Сравнив свое положение с положением, определенным английским капитаном, он заключил, что мы находимся в пятидесяти лье к северу от Азорских островов. Действительно, уже несколько дней, чувствуя себя вне досягаемости алжирцев, наш капитан правил на юго-запад, с попутным северо-восточным ветром.

Узнав об этом, мой муж стал уговаривать его высадить нас на Азорских островах, откуда мы могли бы перебраться в Англию. Капитан так и не согласился на это. Провидению было угодно иначе. Как я благодарила его за это впоследствии! Однако же тогда мы роптали, слепые люди! Если бы мы попали в Англию, мы бы оказались там в момент экспедиции на Киберон{133}. Мой муж, без сомнения, принял бы в ней участие вместе со своими двумя друзьями, господином д’Эрвильи и господином де Кергарадеком. Он погиб бы с ними.

Но Господь не желал лишить меня всех тех лет семейного счастья, которыми он меня благословил впоследствии на этой земле. Хотя он и отнял у меня детей, которые у меня были тогда, и тех, которые после сделали меня такой счастливой и гордой матерью, я надеюсь, что, может быть, оставит он мне, чтобы закрыть мои глаза, того из них всех, которого я больше всех любила, единственного оставшегося у меня сына, и моих двух внуков, которых я подлинно обожаю. Из этих двух одна, внучка, была поручена моим заботам, и я ее воспитала. Я отношусь к ней как к своему собственному ребенку и в то же время как к дражайшей подруге.

IV

Моя жизнь на корабле, как бы ни была она тяжела, была мне, однако же, полезна в том смысле, что она вынужденно удалила от меня все мелкие удовольствия, которым не знаешь цены, когда всегда ими владел. Действительно, лишенная всего, не имея ни минуты досуга между заботами о детях и о больном муже, с тех пор, как оказалась на борту, я не только не занималась тем, что называется туалетом, но не могла даже снять полушелковый платок, стягивавший мне голову. Мода тогда еще требовала избытка пудры и помады. Однажды, уже после встречи с «Аталан-той», я захотела причесаться, пока моя дочь спала. Я обнаружила, что мои волосы, которые были очень длинные, так перепутались, что от мысли привести их в порядок придется отказаться. Предугадывая, видимо, прическу под Титуса, я взяла ножницы и остригла волосы совсем коротко, на что мой муж очень гневался. Потом я выбросила их в море, а с ними и все фривольные мысли, которые мои прекрасные светлые кудри могли во мне зародить.

Временем отдыха для меня на корабле было время, которое я проводила на кухне — это было что-то вроде кузова дорожной кареты без дверец, привязанного к мачте. Там можно было сидеть, а котлы кипели на плите, топившейся снаружи. Иногда случалось, что неудачный поворот руля заливал нас волной, но нам там было тепло, по крайней мере, ногам. Я говорю «нам», потому что на этой очаровательной кухне я была не одна. Матрос, удостоенный звания повара, приходил за мной и устраивал меня рядом с собой в кухне, где я оставалась на час или два варить бобы, привезенные еще из Балтимора и год уже пролежавшие на складах в Бордо. Матроса звали Бойд, ему было двадцать шесть лет, и под маской жира и дегтя, покрывавшей его черты, можно было различить очень красивое лицо. Сын фермера из окрестностей Бостона, он имел образование, заметно превосходящее то, которое человек того же класса имел бы во Франции. Он сразу понял, что я lady[10], желающая приобрести познания во всем, что делалось в сельской местности в его стране. Именно ему я обязана тем, что не оказалась чужда ни одному из своих занятий, когда мне пришлось стать фермершей. Мой муж говорил со смехом: «Бобы превратились в пюре, потому что моя жена забылась с Бойдом».

Когда воду стали выдавать по рациону, он мне обещал, что у нас не будет в ней недостатка, что было очень полезно для моего мужа, который мог только пить чай, иначе у него снова начиналась морская болезнь. Я лично очень страдала от нехватки пищи. Сухари достигли такой степени твердости, что я не могла больше их есть, не раздирая в кровь десны. Когда я пыталась размочить их, оттуда вылезали черви, которые вызывали у меня ужасное отвращение. Для детей я сухари размалывала и делала из них кашу, для которой сохраняла те два горшочка с маслом, которые нам дали на английском корабле. Из-за нехватки пищи у меня пропало молоко, и я видела, как моя дочь чахнет на глазах, а сын, плача, просит у меня хоть одну из наших картофелин, последнюю из которых он съел уже много дней назад. Это положение было ужасно. Меня не покидал страх, что мои дети умрут от голода.

Уже десять дней мы не могли определить свое положение, и туман был такой густой, что даже на нашем маленьком кораблике не видно было бушприта. Капитан не знал, где мы находимся. Старый Харпер уверял, что чует бриз с берега, но мы думали, что это он старается нас успокоить.

Наконец, 12 мая 1794 года, на утренней заре, при теплой погоде и спокойном море, мы поднялись посидеть на палубе с детьми, чтобы развлечься и подышать воздухом. Туман был по-прежнему такой же густой, и капитан утверждал, что, к какой бы земле мы ни пристали, до нее еще по меньшей мере пятьдесят или шестьдесят лье. Я заметила, тем