Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

всесильное полицейское государство, диктатура, способная удерживать под своим контролем практически все. Будь оно чуть послабее (а разве не этого сегодня хотят критики Путина, разве не этого хотим мы?), у него не окажется под рукой или спецназа, или зама генпрокурора, или еще чего-нибудь, и все пойдет иначе. И значит, выбор, которого у России пока нет, но который более реалистичен, чем выбор между диктатурой и демократией западного типа — это выбор между нынешней путинской полицейщиной и тем, когда без нее люди смогут жечь цыганские дома вместе с их обитателями, не опасаясь, что их за это кто-нибудь накажет.

Чем это считать — кощеевой иглой российского государства или сознательно заложенными (или сохраненными с советских времен) минами замедленного действия — вопрос философский, но в любом случае выбор между полицейщиной и погромами, пусть и навязанный, входит в обязательный пакет с любой возможной демократизацией. Коркинские цыгане — только малая часть общей картины, понятно, что через запятую в перечне угроз должен стоять и мигрантский вопрос, и кавказский (а отдельно чеченский), и, что, может быть, важнее всего, русский вопрос в российских этнократиях.

Исторический выбор, маячащий на горизонте, можно сделать и в пользу полицейщины — условно, и Юлии Навальной, когда она станет президентом, придется учиться разгонять антицыганские акции или воевать на Кавказе, — и наоборот, — посчитав, например, что если будущей кровью оплачивается ликвидация репрессивного режима, то, с учетом чудовищности режима, цену можно считать и приемлемой. Ответ может быть каким угодно, но избегать его вообще — худший выбор.

28 октября 2024

Разумеется, конфликты в антипутинской среде ни на что всерьез не влияют (режим от них не падет, война не закончится, уехавшие не вернутся) и мало кого всерьез интересуют, кроме каких-то тысяч вовлеченных эмигрантов. Но такие вещи и нельзя рассчитать вульгарно-социологически — допустим, очередной разоблачительный ролик посмотрит всего миллион зрителей, это мало, но это тот случай, когда глубина просмотров измеряется не привычными механизмами ютуба, а как-то иначе — в ком-то умрет и без того хилая надежда, человек перестанет связывать свои жизненные планы с Россией, станет обустраиваться в Европе или Америке, вычтет себя из российского будущего. Другой — убедится, что привычные способы оппонирования Путину ни к чему не ведут, станет радикалом, запишется во ВСУ или сам займется в России чем-нибудь подпольным и опасным, и когда жандарм в ужасе склонится над взорванной каретой императора — догадается ли кто-нибудь, что этого бы не случилось без того давнего спора о «Пробизнесбанке»? Шутки шутками, так история и делается. В купе начальника департамента полиции Лопухина заходит незнакомый пассажир — Владимир Бурцев, — что-то говорит, смотрит в глаза, и Лопухин сдавленным голосом отвечает: «Никакого Раскина я не знаю, но инженера Евно Азефа я видел несколько раз».

Фонд борьбы с коррупцией, самая влиятельная и популярная оппозиционная сила времен зрелого путинизма, переживает кризис, сравнимый с арестом и гибелью основателя фонда Алексея Навального. Впервые за годы функционеры ФБК вынуждены оправдываться, отвечая на обвинения в коррупции, адресованные уже им. Расследование Максима Каца «Казначей», посвященное банкиру Александру Железняку, уже привело к (возможно, формальной) отставке Железняка с занимаемых им в международном ФБК должностей и беспрецедентной волне критики фонда со стороны в том числе и давних его знаковых сторонников — таких, как Сергей Алексашенко, участвовавший в разработке и редактировании президентской программы Алексея Навального шесть лет назад.

Ключевое обвинение в расследовании Каца — «политическая крыша», предоставленная фондом банкиру, укравшему деньги вкладчиков. Отвергая это обвинение, лидеры ФБК многословно объясняют, почему они не считают Железняка вором, не замечая, что публичная его защита с их стороны сама по себе и есть та самая «политическая крыша». Максиму Кацу удалось вынудить их оправдываться, Максиму Кацу удалось добиться отставки Железняка. Максим Кац действительно совершил по меркам антипутинской среды сверхусилие, даже чудо, вытолкнув ФБК из его зоны комфорта, в которой фонд годами существовал вне критики и острых вопросов.

Для фигуры его масштаба (политэмигрант-одиночка, пусть и популярный в ютубе) это колоссальный успех. В этом раунде Кацу удалось добиться невозможного, выдержать противостояние — нет, не только с ФБК. Самый сложный, до сих пор никем не преодоленный рубеж обороны, который удалось ему прорвать — это медиа. Антипутинская эмигрантская пресса. Журналисты коллективной «Медузы» учатся называть Каца политиком (а не «блогером», как было до сих пор), цитируют его и тех, кто в споре о ФБК принял его сторону, и даже иногда дают ему слово. Впервые за годы лояльность ФБК по умолчанию перестает быть законом для эмигрантских СМИ.

The Insider публикует собственное расследование с выводами о воровстве в банке Железняка, главред издания Роман Доброхотов, до сих пор выступавший публичным союзником ФБК, заявляет, что ответ Кацу, выпущенный лидерами фонда, только подтверждает факт воровства. Но категоричность Доброхотова нетипична для эмигрантского медиаполя, которое предпочитает вялое «с одной стороны, с другой стороны» с обязательными реверансами в адрес функционеров фонда, не уклонившихся от прямого разговора на сложную тему, а даже если за Кацем приходится признать правоту хотя бы отчасти, почему-то обязательно нужно обозвать его, например, «показушным истериком и циничным клоуном» — не дай Бог люди подумают, что ты встал на его сторону.

Почему голос Романа Доброхотова вдруг выбился из привычного хора? The Insider известен давними и серьезными связями с крупнейшими игроками западной расследовательской журналистики — наверное, это показатель той независимости, которой не могут похвастаться «обычные» эмигрантские СМИ. Год назад, столкнувшись с давлением европейских спецслужб, главред «Медузы» Иван Колпаков с горечью констатировал — «Эта ситуация приводит к деградации профессиональных стандартов и самоцензуре, к тому, что редакции, оказавшиеся в изгнании, теряют чувство собственного достоинства и смысл существования. Заниматься качественной и объективной журналистикой в таких обстоятельствах невозможно». Может быть, эта формула применима и к конфликту вокруг ФБК, когда, даже все понимая, журналисты в лучшем случае сквозь зубы говорят о Железняке, а чаще — не глядя принимают сторону ФБК.

Главред знаменитейшего расследовательского «Проекта» Роман Баданин пишет о Каце — «Он как капля кетчупа на рукаве, ничтожная нелепость, случается, бывает. Но всякий раз, когда попадает на глаза, очень досадно и хочется вытереть». Можно порадоваться тому, что хочется не равно можется, и, вопреки желаниям Баданина, большое расследование о банке Железняка вышло и в респектабельном The Bell — а ведь тоже могли бы сравнить Каца с кетчупом и промолчать по существу. Разумеется, журналисты все живые люди, имеющие право на человеческие чувства, но когда чувства настолько