Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

— Ты думаешь, наверное, про меня и Леонидаса?

— Ничё я не думаю. Слезь с окна, блин!

— Иногда действительно всё кажется таким серым, безвкусным, таким… — Она трёт лицо, затем поднимает на меня усталый взгляд. — Ты же в курсе, что у тебя гости?

— М-м… — только и нахожусь я. Голова готова взорваться от какофонии звуков и мыслей, но тут, к облегчению, звонок наконец замолкает.

Диана затягивается, не прекращая смотреть мне в глаза. Красный огонёк ползёт к её губам. Ползёт и ползёт в дикой, бесконечной, невозможной затяжке. Ещё немного, и окантуется огнём лицо, и вся Диана вспыхнет, затлеет, испепелится.

Не выдержав, я срываюсь с места — из комнаты, в прихожую. На меня летит приглушенный дверью речитатив:

— … ВЫХОДИТ ОСТРЫЙ М-МЕЧ, ЧТОБЫ ПЫ… ПОРАЖАТЬ ИМ НАРОДЫ. ОН П-ПРАВИТ ЖЕЛЕЗНЫМ СКИ-ПИПЕТРОМ И ТОПЧЕТ В ДАВИЛЬНЕ В-ВИНОГРАД, ГОТОВЯ ВИНО ЯРОСТИ И ГНЕВА БОГА ВСЕ… ВСЕ… ЕРЖИТЕЛЯ. НА ЕГО ПЛАЩЕ И БЕДРЕ ПИ-ПИСАНО ИМЯ:

АРТУР АРСЕНЬЕВ, ЦАРЬ ЦАРЕЙ И ГОСПОДЬ ГОСПОДСТВУЮЩИХ!

Сон седьмой. Ночь без конца и начала

Бледно-зелёный свет северного сияния, которое ёжится за окном, над лесистыми холмами, процеживается через Диану — она нервно курит на подоконнике — и едва-едва отделяет Валентина от темноты. Даже не всего, а пятна между тенями: блестящий лоб; смятый воротник рубашки, который застегнули на последнюю пуговицу; пиджак, штаны. На полу перед Валентином поблёскивают бутылки «Боброфф» (этикетка синяя, буквы золотистые).

Валентин сидит на моем кресле: в ладони — пиво, в ногах — рюкзак. Я истуканом замер у стола и истерически щелкаю ручкой.

Никто не произносит ни слова.

В комнате так душно, так тихо, что мне отчаянно хочется вдохнуть полной грудью, вдохнуть и побежать — из квартиры, из дома, из города. Вместо этого я говорю — не Валентину, а вбок и вниз, в бутылки:

— И че… там?

Понять, к какой теме относится мой вопрос невозможно в принципе, но Валентин взбалтывает пиво и заплетающимся языком выдаёт:

— Н-надо простить. Это же так по-хррстиански.

Озверелая Диана наносит удар за ударом по упавшему отцу Николаю. Её армейские ботинки покрываются кровью, лицо священника проминается, точно промокший картон.

Простить это?

Я бросаю взгляд на Диану: силуэт в проёме окна не двигается, и только огонёк сигареты подрагивает тревожно.

— Позвала соседа Машка. — Валентин считалочкой выбирает бутылку. — Раз рюмашка, два р-рюмашка. Палка, палка, огуречик… Вот и вышел человечек.

Он хватает крайнее пиво и радостно, будто подарок, расчпокивает.

— Сын мой?..

— Я… я пас.

— А я буду. — Диана нагибается, выхватывает бутылку дрожащими пальцами и утаскивает к себе на подоконник.

У меня возникает ощущение, что я схожу с ума. Сложно представить явление менее вероятное, чем эти двое, пьющие вместе, но нате, пожалуйста: Диана булькает, шепнув «Слава Сатане»; Валентин заглядывает в горлышко и делает смачный глоток.

— Вот ты, н-наверное, думаешь, — он поворачивается к Диане, — я тебя ненав-вижу?

Диана не отвечает: приложила бутылку к губам и смотрит на улицу под собой.

— Д-думаешь, ненавижу? — повторяет с напором Валентин.

Я поднимаю свободную руку, пытаясь жестом его успокоить. Диана едва поворачивает голову и роняет тихое: «Забей».

Валентин, конечно, не забивает. Он прижимает кулак к груди и продолжает:

— Моя мама п-повесилась. В детстве. Совсем-м, — взмах рукой, — в детстве. Депррессия или что-то такое. Говорят, это передаётся по наследству. Значит, я тоже повешусь? А папа её вещи отдал… нуждующую… нуждающымся.

Мои глаза расширяются. Конечно, Валентин рассказывал, что его родителей нет в живых, но без таких деталей.

— Забей! — громче повторяет Диана. Чистый, красивый её голос истончается и подрагивает.

— У т-тебя никог-го, у-у меня ника… кого. Ну б-была эта, теперь надо как-то пррстить.

Валентин качает головой и отпивает. Я нервно оглядываюсь, словно на стенах висят подсказки, как вести себя в таких ситуациях. Нет, только Валентин, стадо бутылок и девичий силуэт в оконном проёме.

— Погоди, — догадываюсь я и бросаю ручку на стол. — Погоди! Ты про Олесю?

Валентин шумно рыгает, и дрожжевое эхо растекается по комнате, ударяет в нос.

— Меня ещё кто-то б-бросил?

— Валь, блин!.. — Я с облегчением набираю воздух. — Дед как?

Он отклоняется назад и выпучивается на меня. Зеленоватое сияние с улицы выхватывает его осоловелые глаза, которые в этом свете до жути напоминают глаза отца Николая — зелёные, заплывшие, залитые кровью.

— Ем-му вызвали скорую. Ты знал? Это же так по-хирстиански. Навалять, вызвать скорую и у-убежать.

Валентин глотает из бутылки, а я судорожно ищу подходящее слово и подбираю, кажется, самое худшее:

— Он н-норм?

Валентин икает.

— Сказал, н-неважно.

У меня стягивает узлом кишки. Диана поворачивается к нам корпусом, и кончики её темных волос приподнимает сквозняк.

— Он очнулся? Он сказал че-то? — уточняю я. — Сказал, кто напал?

— Да что ж ты такой гу… глупый.

— Валь!..

— Не-важ-но.

— Почему?!

— Н-ну, иначе ты всю жизнь прожил к-как-то тупо, по каким-то тупым законам… м-морали. Это ведь… тупо. Вот он и живёт по релы… религии. А остальные не жили и не живут п-по релы… да что ж такое… по ре-ли-ги-и, и все, такие, «на… надо прощать».

— Валь. Я ни хрена не понимаю.

Валентин стонет от моей тупости.

— Врач спрашивает: «Что б-болит?». Он: «Неважно». С-следователь спрашивает: «Хто бил?». Он: «Н-неважно». Нн-у это же по-христиански. Дед всегда поступает по… хр-рстиански.

Постепенно меня отпускает: с отцом Николаем всё нормально. Всё образуется, надо только подождать.

Диана свешивает одну ногу с подоконника и хриплым, влажным после пива голосом спрашивает:

— Он не сказал, кто напал?

— Кк-как вы надоели. — Валентин долгим глотком осушает бутылку и аккуратно, едва не падая, ставит на пол. — В м-могилу сойдёт — не скажт…

Голос Валентина обрывается, звучит телефонная трель. Он лезет в карман за сотовым, достаёт, роняет. Пытается поднять. Диана на его возню внимания не обращает: поднесла пиво ко рту, но не пьёт — в задумчивости кусает губу, в задумчивости разглядывает тени у себя под ногами.

— М-м… — мычу я.

Несколько неудачных попыток спустя Валентин машет на сотовый — мол, фиг с тобой, лежи. Рука его тянется к новой бутылке, открывает и вновь протягивает мне. Мобильник замолкает.

— Сказал же, пас, — говорю я с досадой.

— Не напиваться прошу.

— Валь. Если понадобится кислородное голодание, я надену на голову мешок.

— Он ссыт, — замечает Диана, не поднимая головы. — Что один из ста двадцати тысяч процессоров в его черепушке отключится.

Валентин хрюкает, и до меня запоздало доходит: Диана имеет в виду не его. Меня.

Она шутит, он смеётся.

Блеск.