Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

День.

Максимум два.

Как заговорит со мной Валентин, когда узнает о случившемся?

Но я ведь не виноват, я же сделал, что мог.

Я всё сделал.

Правда же?

— Сын мой?..

Скажи сейчас.

Объясни.

Я нахожу силы покачать головой, и, к счастью, Валентину этого хватает — он бубнит что-то под нос, отворачивается и карабкается на очередную ступеньку.

На свинцовых ногах я иду следом. Прямоугольник зеленоватого полусвета из окна вбирает меня и выталкивает дальше, в полумрак. Пахнет жареной рыбой. На стене кто-то написал: «Будьте людьми».

Я хочу! Хочу всё объяснить Валентину; хочу, чтобы отец Николай поправился; хочу, чтобы Диана пришла в себя, образумилась и поняла, что её мама отправила то письмо в сердцах, по глупости. Люди так делают. Говорят, не подумав; пишут, не подумав. Поступают, не подумав. Люди вообще редко включают мозги, и сама Диана яркий тому пример.

Я открываю рот, поворачиваюсь к Валентину… страх парализует меня, не могу вымолвить ни слова.

Цифра четыре красным горит на стене. В окна лестничной шахты стекает северное сияние. Оно изгибается от горизонта широким полукругом, будто мимо Земли плывёт исполинская нефритовая планета. Наваливается ощущение чего-то жуткого и величественного, и сердце гулко бьётся в груди.

Скажи!

Пятый этаж. На стене черным ужом извивается надпись: «Че сидишь? Целуй её быстрей». Шестой: «Всё будет гы-гы-гы».

Да, с Дианой всё будет в гы-гы-гы. С Дианой всё будет…

Нет, это с отцом Николаем и Валентином всё будет в порядке, они прекрасно справляются и без меня, ха-ха, Бог помогает, так сказать, ХА-ХА-ХА, а Диана заживо пожирает себя собственной ненавистью. Одна, в убогой комнатушке, наедине со своими демонами. Одна. Без мамы, без друзей, с диабетом, жуткими письмами и сорокалетним маньяком-педофилом, который навещает Диану изредка, по велению его похотливой душонки. Потому что родная мама… мамаша оставила Диану, а может, и хотела оставить.

Не помню, когда последний раз меня так бесила мама Дианы, но это дурацкое письмо и замшелые обиды, тайны, дебильные исчезновения… сейчас я бы сказал всё, что думаю, Веронике Игоревне в лицо.

Дело в пиве? Или в чём?

— Сын мой, п-пару вздохов…

Я останавливаюсь, пока Валентин переводит дух. Сверху на нас смотрит чёрный зев лестницы, в ушах то ли стучит от подъёма, то ли слышатся шаги.

— О, Менделеев!

Из полумрака наверху кристаллизуется Коваль в чёрной шляпе-цилиндре под XIX век. Он с грохотом сбегает вниз, пересчитывая бумажные деньги, и спрашивает:

— Тоже на вписуху? Ну от вас и разит!

Коваль протягивает ладонь в белой перчатке, больно сдавливает мою руку и устремляется здороваться дальше — к Валентину.

До меня исподволь доходит, что сейчас произойдёт. Встреча на Эльбе. Встреча двух бывших друзей, двух парней одной и той же девушки.

Ох-х…

Понимают это и они: замирают, застывают. Коваль — с вытянутой для приветствия ладонью. Валентин — на полувдохе.

Неприятная, колкая пауза.

— Валь?.. — зову я. Коваль вжимает голову в плечи и спрашивает:

— Ну че ты? Обидки держать?

Валентин не двигается.

— Валь! — громче зову я. Он наконец поднимает взгляд и, шепнув: «Надо по… прощать», обходит Коваля, топает по ступенькам.

Руки Валентин так и не подаёт. Коваль поправляет цилиндр и, буркнув: «Не, ну че?..», грохочет вниз, в темноту.

Шаги его раздаются тише, дальше и совсем пропадают, когда мы с Валентином добираемся до восьмого этажа. Граффити здесь утверждает: «Если кинуть камень в море, оно перельётся через край».

816. 817. 818.

Играет едва слышная музыка, и я иду на звук в левый коридор. Слух дразнит что-то классическое и… японское?..

824. 825. 826. 827. 828. 829. 830.

Определённо, японское. Из-за кожаной двери с золотистыми цифрами номера (тройка промеж восьмёркой и нулём свесилась вниз) звучит опенинг к «Эльфийской песни».

Это, конечно, квартира Олеси.

— Знаю-знаю, — Валентин упирается лбом в соседнюю дверь, металлическую, чуть ли не бронированную, и проверяет карманы. Проверяет второй раз. Третий. — Э-это будет долго.

Пока он копошится, я открываю переднее отделение его рюкзака и тоже ищу ключи.

Их нет.

Ни в переднем отделении, ни в среднем.

Ни в главном.

Ни в боковых.

— Валь, где ключи?

— Прости?

— Ключи где?! Бревно глухое!

— Н-ну… — Он трёт шапку, потом ещё раз проверяет куртку. — Наверное, не здесь.

Секунду или две я с раздражением смотрю на него и пытаюсь совладать с собой, чтобы не сорваться.

— Есть запасные?

Валентин моргает и поворачивает голову к двери Олеси.

— Как… и-ик… тебе сказать?..

У меня прорывается смех.

Такой, нехороший.

Знаете, я терпеливый человек. Я очень терпеливый человек. Но, господи боже…

Мысленно проклиная всё и вся, я выпрямляюсь и тычу пальцем в звонок Олеси. За стеной металлически дребезжит, и через некоторое время звучат шаги. Дверной глазок мигает, лязгает замок. Лестничную площадку взрезает параллелепипед света.

— Арсеньев? — удивляется Олеся и выглядывает наружу, цепляясь пухлыми пальчиками за косяк. Она нарядилась в жёлтый балахон с длинными ушками, на щеках пылают красные круги.

Пикачу? О господи.

— А вот и Да… Далила, — замечает Валентин.

Олеся открывает рот, нахмуривается.

— А вот и юный алкоголик.

— Блудница Вавилонская.

— Протрезвей!

— Тихо вы! — прикрикиваю я и в наступившей тишине объясняю Олесе ситуацию с ключами.

Она что-то ворчит по поводу «пить меньше надо» и уходит. В следующую секунду за ней устремляется Валентин.

— М-м, — говорю я двери.

Конечно, мне никто не отвечает.

Доносятся голоса, топот, затем Валентин задом наперёд, будто видео запустили в обратную сторону, вылетает в коридор. Пару секунд он борется с силой тяжести, наконец, спотыкается и с грохотом падает.

— М-м, — повторяю я неизвестно кому.

В дверном проёме показывается парень в белом парике, с мечом за спиной, следом — Олеся.

— Б-блудница, — заявляет Валентин.

— Блудница-блудница. — Она встряхивает в руке связку, точно подумывает кинуть в окно, но всё же передаёт ключи мне. — Арсеньев, будешь и дальше с ним общаться, превратишься вот в это.

Ответить я не успеваю — дверь с лязгом захлопывается.

— Далил-ла свалил-ла, — напевает Валентин с идиотским выражением на лице и разглаживает порванный к чертям воротник. У него ничего не получается — пуговицы нет, торчат лоскуты и нитки.

— Оно того стоило?.. — спрашиваю я и шагаю к соседней двери.

Валентин сморщивает лоб в гармошку, неопределённо машет рукой — будто не знает ответа или будто не хочет говорить.

Играет трель. Валентин неуклюже встаёт, вытаскивает сотовый. Роняет. Поднимает. Подносит к уху:

— Л-ло?

Пока я открываю нижний и верхний замок, он слушает собеседника, кивает, опускает мобильник.

— Че там?

Валентин не отвечает. Ноги его подкашиваются, он заваливается пятой точкой на пол.