Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

Накатывает отчаяние. Я приседаю и с огромным трудом, будто это троллейбус, а не тощая девушка, поднимаю худенькое тело.

Диана тупо смотрит вперёд, веселья как и не было. Я держу её под мышками, на весу, и мои руки болят от напряжения, и стопы в малиновых носках елозят по полу.

— Глупая! Дев… Курица! Да помоги же!

— Чего?.. — слабым голосом спрашивает Диана и оглядывается, будто не понимает, где находится.

Проснулась?

Нет?

Ничего не соображая, я волоку её к ванне. Коридор можно пройти шагов в восемь — их обычно не замечаешь, но сейчас они превращаются в бесконечный лабиринт между барханами ковролина.

— Чел?..

Диана заваливается вбок, и я с усилием восстанавливаю равновесие.

— Куда ты меня?..

Локоть её задевает угол стены, и она хнычет.

Ванная. В темноте я больно ударяюсь большим пальцем о порожек, и мозг отмечает, что болото на полу осушили, а на бельевых верёвках выстроились в длину силуэты моих футболок-труселей.

Диана перестирала их. Руками — ибо машинка не работает.

Ну что за фигня? Убила священника, нажралась конфет и занялась уборкой.

Я подталкиваю Диану к унитазу, который светится белым фаянсом в полумраке.

— Суй два пальца в рот.

Диана глупо моргает.

— Ты жить не хочешь? Ты тонну сникерсов сожрала!

Она скептически смотрит из-под чёрной чёлки. Лицо Дианы выбелила болезнь, глаза окружили тёмные круги. Странно, мне не жалко её. Да, я хочу помочь, это ведь правильно, ведь люди помогают людям, но ещё… ещё я ХОЧУ, чтобы Диана мучилась, МУЧИЛАСЬ за холокост с отцом Николаем, за свою тупость, глупость и безрассудство.

Собственные мысли так неприятны мне, что я затыкаю их словами:

— У тебя в желудке сахарная, не знаю, МИНА. Бомба. Сорян, но или ты это сделаешь, или я.

Диана опускает веки и вяло отмахивается. Я хватаю её за подбородок, силой открываю рот, давлю пальцем на корень языка. Лицо Дианы искажается от боли, отвращения. Тело её судорогой сотрясает рвотный позыв, и в глубине своей души, там, на уродливом илистом дне, куда никогда не заглядывает солнце, я наконец ощущаю мстительное удовлетворение.

***

2 дня спустя

Я просыпаюсь. Глаза мои закрыты, остатки сна рассеиваются, будто утренний туман, и сознания касается тревожное гудение.

Телефон.

Звонит телефон.

Я разлепляю веки, и возникает размытый белый овал. Когда зрение фокусируется, он обретает болезненные черты Дианы. Сейчас утро? Ночь? День?

Серую хмарь комнаты обгладывает тусклый свет, за окном гудит мусоросборочная машина. Я отлежал до онемения руку, а тёплое бедро Дианы касается моих рёбер. Чёрная чёлка гильотиной покачивается надо мной. Черные глаза неприятно, шероховато напоминают образ из недавнего сна. Будто мы бежали… бежали по крышам домов, а они гремели и двигались под нами, как вагоны исполинского бетонного поезда.

— Твой папа звонит.

Чистый, холодный голос Дианы проникает в уши и смывает пелену сна. У неё ещё заплетается язык от уколов скорой, но ацетоном она уже не пахнет. Это радует.

Я с усилием отдираюсь от кресла — голова, плечи, спина — и сажусь. Трясу онемелой рукой. После бессонной ночи и бессонного дня, и новой бессонной ночи меня подташнивает. Будто из тела вынули кости, и на свет явился Человек-Полежать. Просто нельзя остаться нормальным после такого и не потерять ещё парочку нейронов.

Прощайте, серые клеточки, скатертью дорога.

Диана протягивает мобильный. Она напялила малиновые труселя — свои — и белую футболку — мою — с квадратной заплаткой и большеглазым гномом, которого зверски тошнит радугой. Мои рёбра всё отчётливее чувствуют тёплое бедро Дианы, и не к месту начинается утренний стояк. Я как можно крепче заворачиваюсь в одеяло и только после этого беру сотовый.

БАТОН

Я шумно выдыхаю носом. Безумно хочется, чтобы хоть сегодня батя вёл себя адекватно. Мне очень нужен взрослый и здравомыслящий человек, который скажет, мол, всё будет хорошо, и не станет читать лекции, нотации, нравоучения.

Я прочищаю горло и нажимаю на зелёную кнопку.

— Идущие на смерть приветствуют Цезаря.

— Да прекрати паясничать! — раздражённо отвечает батя, и его голос ножом режет по моим нервам, по разуму, оголённому пробуждением. — Я имел крайне неприятный разговор с твоим классным руководителем и немедленно возвращаюсь. Сколько можно?

Чуда не случилось.

Я прикрываю глаза и выдыхаю одно-единственное слово:

— Бле-еск.

Диана отодвигается и медленно, с кряхтением переваливается на соседнее кресло, сверкая пятой точкой и малиновыми труселями. Стояк не прекращается, батя вещает об учёбе, о гимназии, и моё внимание проваливается между двумя этими процессами, как между стульями. Что касается стояка, то на нем, в отличие от лекции, остановимся поподробнее.

НЕСКОЛЬКО МЫСЛЕЙ ОБ УТРЕННЕМ СТОЯКЕ

Представьте весло в паху — вы носите его каждый день, часов с пяти до восьми. Оно ничем не сшибается, его не уговоришь, не отменишь. Обычно это не несёт никаких проблем, кроме сложности с мочеиспусканием и передвижением (походите-ка с гантелей промеж ног). Ага, терпимо — если только вы не тусите с девушкой, которая официально не вызывает у вас вожделения.

В иной ситуации я бы подумал о чем-то неприятном — собачьи кишки или, не знаю, президент США, — и всё, что должно повиснуть, мигом бы повисло, но… но только не утром.

— … как твой дед хочешь? — продолжает занудствовать батя. — Чтобы из школы вышвырнули, а потом всю жизнь на никому не нужном заводе?

Небо за окном светлеет, выцветает из темно-синего в серый с розоватым отливом, и в комнате проступают детали. Ноут, два горчично-жёлтых кресла. Пизанская башня из вещей Вероники Игоревны.

— Я нашёл твои фотки.

— Артур! Ты меня вообще слушал?

— В банке из-под чая. Наручники, верёвки. Всё такое. Говорил с одной женщиной, которой ты впаривал массаж ног.

На том конце возникает пауза. Испуганная? Злая?

Мой слух различает, как тихонько поскрипывает занавеска над форточкой.

ВЫЗОВ ЗАВЕРШЕН

В смысле?

Он мог отрицать, наорать, объяснить. Он мог сделать что угодно.

Но батя повесил трубку.

От стыда?

От злости?

От страха?

Меня охватывает горькое разочарование.

— Чего сказал? — спрашивает Диана, когда я опускаю потяжелевший телефон.

Она полулежит на подушке: затылком бессильно уткнулась в прошлогодний календарь с лосями, и коренастый шприц в её руках засасывает из ампулы инсулин. Чёрная штора чёлки накрывает правый глаз.

— Скоро явится.

— А про мою маму?

На треснутом экране появляется наклейка нового сообщения, и сердце у меня сжимается от нехорошего предчувствия.

ВАЛЕНТИН сейчас

Как договорились? (-_-)

Отвечать на вопрос не хочется. За ним кроется слишком много неприятного: согбенная фигура отца Николая,