Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

Выставка надписей и рисунков на столешнице обновилась, и следующие минут пять уходят на расшифровку этого бреда.

здесь было зверски убито время сиськи сиськи

я курю

мачо я тебя люблю сиськи бамбук

как увижу сиськи

так блюю некоторые люди — дуры

сиськи вообще ты меня

бесишь

Отец Николай не придёт. Урок не состоится.

Будет замена?

Или что?

Или как?

На хрена это Валентину? Позлить всех? Удивить?

В растерянности я достаю из рюкзака красную тетрадь и ярко-бирюзовую ручку, щелкаю рифлёной кнопкой переключения.

Валентин садится рядом. Болтовня в классе возобновляется, но в воздухе витает тревога. Наверняка все думали, — ВСЕ, — что Валентин не придёт сегодня, а он заявился, крашеный, будто светофор, будто шлюха из бразильского притона. Он заявился и спёр канистру азотной кислоты, и мечтает о вулкане, и гипнотизирует доску. Одна рука уткнула в зубы искусанный карандаш, другая тормошит на рубашке пуговицу — жуткими зелёными ногтями.

Какой-то трындец.

Верещит звонок, и на последних отзвуках входит человек, которого я меньше всего хочу видеть. Пока у меня сами собой возникают и отменяются планы побегов, класс замирает по спирали: от порога к центру. Взгляд Леонидаса сканирует ряды, задерживается на мне (брр), на Валентине (м-да) и спешит дальше.

— Уникум, который рисовал сердечко в дамской комнате и при моем появлении предпринял попытку к бегству, сегодня моет всю гимназию. — Леонидас ополаскивает пальцы над раковиной, и струя воды радугой блестит на солнце. — Коваленко, ты меня понял?

— Ась?

Класс хихикает.

— Сомбреро сними? — просит Леонидас.

Коваль краснеет, лыбится до ушей и стаскивает кепку, демонстрируя слипшиеся русые волосы.

Леонидас садится, открывает бордовый журнал и вновь находит взглядом Валентина, затем меня.

Ну и чего смотреть?

Он удивлён?

Боится, что скажу о Диане?

Ревнует?

— Арсеньев, где отец?

Я замираю. Палец на переключателе ручки немеет от напряжения. «Арсеньев»? Так официально и холодно, наверное, вызывают на допрос в СИЗО.

«Мой отец там же, где ваши извинения за пощёчину», — хочу ответить я, но Валентин опережает:

— Артур со мной в морг ходил.

В классе становится неуютно и душно. И очень тихо. За окном меняется свет, и лицо Леонидаса пересекает тень оконной рамы, словно на месте глаз разверзается чёрный провал.

Поразительно, в облике Леонидаса даже сейчас сквозит что-то древнегреческое. Глядишь на поросшее тёмной волоснёй лицо, на красно-белый свитер с ёлочками и невольно ждёшь, что тебя двинут в живот с воплем: «Это-о-о! Спаааааартааааа!»

— Арсеньев на месте. — Леонидас ставит точку в журнале. — Гапоненко, иди домой.

— Я подумаю, — отвечает Валентин.

— Над внешним видом ещё подумай. Бабухадия?

— Здесь!

Так, расслабились. Обычная перекличка. Ф-фух. Я не без удовольствия щелкаю ручкой, пока Леонидас перечисляет фамилии.

— Меллендорф здесь. Якушкин… здесь. Прекрасно. Вынимаем головы из телефонов и начинаем игру «Кто готовился к последнему уроку?»

Он оглядывает класс и останавливается на мне. Я невольно хватаю ручку и втапливаю до упора рычажок.

Щ-щёлк.

— Арсеньев, скажи нам название урока?

— Менделеев на проводе, — шепчет Коваль.

Леонидас хрустит шеей и повторяет:

— Итак, сегодня мы изучаем?..

Понятия не имею, что мы изучаем. Извините, последнее время было не до того.

Валентин двигает в мою сторону книгу. По странице бродят древнерусские витязи: с мечами, без мечей, с луками, без луков, с копьями.

Причём тут они? Зачем они?

А-а-а!

Господи!

Боже!

— Арсеньев, ты отвечаешь азбукой Морзе? — Леонидас встаёт, берет грязно-жёлтую губку и протирает доску, и без того чистую.

Я с усилием прекращаю щёлкать и кладу ручку на стол. Перелистываю страницы. Солнце за окном скрывается, в классе темнеет, холодает. Все люди, предметы мигом теряют черты и превращаются в пугающие тени.

— «Вооружённые силы России», — читаю я.

— Милый друг, какой я веду урок?

— В смысле?

— Что такое прямая и обратная реакции?

Я сглатываю.

— У нас сейчас как бы… э-э-э, ОБЖ.

— Что такое ПРЯМАЯ и ОБРАТНАЯ реакции?

Олеся поднимает руку, по рядам расходятся шепотки. Полагаю, химии сегодня никто не ждёт и не желает.

— С образованием продуктов идёт их разрушение, — хмуро отвечаю я.

Леонидас включает кран и ополаскивает, выжимает губку — скручивает изо всех сил, будто это куриная голова.

— Столетия научных изысканий ты свёл к одному предложению. Плохо.

— Почему?

— Коваленко! — меняет жертву Леонидас, и я с возмущением отклоняюсь на спинку стула. — Что происходит со скоростью химической реакции при увеличении температуры?

Коваль молчит: он высунул язык и рисует в тетради улыбающееся сердечко. Р-романтика.

— Пан Коваленко!

— А? У-увеличивается?

— Если одновременно с ростом скорости увеличивается скорость распада продуктов…

Коваль обводит сердечко. Леонидас тяжело поднимается и включает свет. В глазах на миг белеет, с потолка стекает зловещее мерцание, и силуэты людей обретают цвета, черты, детали.

— Коваленко!

— Так это… а чего им распадаться-то?

Класс ржёт.

— Ладно. — Леонидас хлопает по столу, как судья — молотком. — Можешь приступить к генеральной уборке. Чем быстрее уберёшь здесь, тем раньше начнёшь коридоры.

Коваль убирает сердечко в карман и вальяжно топает за шваброй. В стекло кабинета глухо шлёпает чёрный лист, на секунду замирает и улетает к кладбищенскому холму. На вершине замерла одинокая могилка, к которой жмутся голые деревца; по дороге бредёт похоронная процессия, длинная, бесконечная.

Несут отца Николая.

Я вздрагиваю, когда в кармане вибрирует телефон. На иконке батареи светятся три палочки заряда, на экране…

ГЕКАТА

Я наклоняюсь под парту и незаметно для Леонидаса принимаю вызов.

— Чел? Похоронили?..

— На уроке, блин!

— Арсеньев, мы не мешаем?

В солнечное сплетение всаживаются иголки. Я сбрасываю звонок и вылезаю из-под парты, прямо под взгляд Леонидаса. Коваль с грохотом вытаскивает из угла ржавое ведро и тайком от Леонидаса передаёт рисованное сердечко Олесе. Валентин, прищурившись, наблюдает, как они ручкаются, и лоб под кислотно-зелёными волосами покрывается потом; жёлтые глаза сужаются.

— Поговори, не стесняйся, — предлагает Леонидас. Я хватаю бирюзовую ручку, будто спасательный круг, надавливаю рычажок, но не решаюсь щёлкнуть. А хочется. Так хочется…

— Сорян. Предки.

Кто-то хихикает. Леонидас подходит ко мне и протягивает руку.

Я неуверенно качаю головой. Палец вжимает переключатель, и тот утробно щелкает.

— Телефон. — Леонидас двигает нижней челюстью влево-вправо. — Быстро.

— Да почему?

Я угрюмо смотрю на него и ещё раз щелкаю ручкой. За окном с тихим шорохом начинается дождь.

— Что происходит со скоростью прямой реакции при увеличении скорости распада продуктов?

— Я… Мне отвечать?

— На кого я гляжу?

— Ну, падает.

Коваль шмякает мокрую тряпку на пол и толкает туда-сюда перед Олесей. КПД у этого действия, наверное, стремится к нулю.

Я размышляю, правильно ли ответил или нет?