Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

— Че?

— Евгений Леонидович, прекратите уже, — просит Валентин. — Что вы к нему пристали?

— Гапоненко, ты можешь идти домой, я уже говорил. Арсеньев, на каком языке ты пишешь?

Я приглядываюсь к своей формуле, и под кожей, меж рёбер, будто поднимаются сквозняки.

>| = ^/(|*/)

Секунды растягиваются, чёрточки сливаются в кашу, выворачиваются наизнанку.

Я нервно стираю их и начинаю формулу снова.

К = XY…

Телефон в моем рюкзаке гудит, кажется, ещё громче. Капельки пота покусывают кожу на спине, лицо горит.

— Дебил, — замечает кто-то.

| = |</…

Блинский блин.

Я стираю и пишу вновь.

|< =…

— Арсеньев, ты или не стараешься, или не можешь, — холодно резюмирует Леонидас.

— Вы сбиваете.

— Ты не стараешься или не можешь?

Я нервно смеюсь и поворачиваюсь к нему. Кто-то ржёт, кто-то снимает меня на мобильник. Леонидас сложил руки на груди и смотрит: тупо, пристально, напряжённо.

— Да че вы хотите? Телефон звонит не по моей воле. Вынуть аккумулятор?

— Ты не стараешься или не можешь? — как робот повторяет Леонидас. Класс наполняется шёпотом, мобильник в рюкзаке наконец затыкается. — Тут не то что отлично, тут даже двойки нет.

Горло перехватывает от раздражения и бессилия. Мне представляются одинаковые бесцветные дни — в этой гимназии, с ЭТИМ Леонидасом, трахающим Диану; с этой дисграфией, коверкающей мои мозги. С батей, командировки которого вовек не закончатся, девицы которого не закончатся, мерзкие фотографии которого — он же опять их привезёт, опять! — не закончатся.

— Ты даже формулу написать не способен. — Леонидас стучит пальцем по доске, и мел осыпается с моих нечеловеческих, вывернутых букв.

Что-то тёмное застревает у меня в груди или горле, рвётся на волю и давит, душит, сводит с ума.

Вам никогда не хотелось, чтобы сейчас, сию секунду, за окном случился апокалипсис и превратил людей в полезные ископаемые?

— Вам какое дело, как я пишу, если ответ верный?

— Я твой классный руководитель. Я учитель. Я взрослый. Ещё доводы?

— Взрослая асцидия — это тупо мешок со ртом и анусом, — огрызаюсь я и утыкаю мел в доску. Тот переламывается, осыпается на пол. Огрызок выцарапывает «К», но толку ноль: на формуле уже не сосредоточишься, хоть закрывай глаз, хоть нет. Символы путаются, прыгают с места на место.

— Взрослость, Арсеньев, — не отвлекаться во время урока на телефон и подружек.

Буквы уходят в черно-белый расфокус, в солнечном сплетении что-то вскипает. Я хихикаю:

— «Подружек»?

— Взрослость — не одеваться как нацистский попугай. Взрослость — не щёлкать ручкой, когда просят.

— «Подружек»?!

К горлу подкатывает ответ, давит на связки.

— Взрослость — писать хотя бы по слогам, как в первом классе, — он наклоняется ко мне, — или в детском садике для дегенератов.

— ЗАТКНИСЬ НА ХЕР!

Олеся ойкает, класс заполняет глухая, ватная тишина, точно под подушкой.

— Мобыть, мне послышалось? — тихо спрашивает Коваль.

Громко и смачно шлёпается тряпка. На меня наваливается духота, обморочная слабость.

Я дёргаюсь, иду к нашей с Валентином парте, со второй попытки беру красную тетрадь, открываю рюкзак. Страницы тетради цепляются за края молнии, руки дрожат, не слушаются. Валентин тормошит верхнюю пуговицу своей рубашки, что-то спрашивает у меня. Леонидас замер у доски, все уставились на меня, и очень важно запихнуть вещи в рюкзак, не опростоволоситься перед остальными. Я с отчаянием вминаю листы внутрь.

— Ничего другого и не ждала, — холодно говорит Олеся. — С кем поведёшься…

— Рот свой поганый закрой? — обрывает её Валентин и с треском отдирает пуговицу от ворота.

Олеся пунцовеет, вжимает голову в плечи. Леонидас шагает к нам, поскальзывается на лужице воды и с грохотом валится под парту. Крики, шум. Коваль идёт к Валентину, Валентин вытаскивает изо рта жёлтый карандаш и что-то говорит ему, но я уже не слушаю — переступаю копошащегося Леонидаса и направляюсь к двери.

— Арсеньев, — голос Леонидаса дрожит от гнева, — ты осознаешь последствия?

Меня трясёт от волнения, от напряжения, от взглядов, которые лупят, будто пощёчины. Все силы уходят на то, чтобы скрыть, запрятать эту дрожь внутри себя и я молча открываю дверь.

Поворачиваюсь.

Олеся плачет. Коваль нависает над Валентином, а нелепый, зелёноволосый Валентин смотрит в парту — с болезненной улыбкой, будто до последнего хочет избежать ссор. Леонидас барахтается на мокром полу.

До чего же он бесит.

Как хоббит. Знаете, из той книги о кольце и драконе. Только этот хоббит в нужный момент не проснулся, не побежал за гномами и волшебниками — он остался в норе под холмом. И прошло до хрена лет. Он постарел в никому не известном Северо-Стрелецке, пишет несуразные песни, трахает недоучившуюся гимназистку и преподаёт химию дебилам вроде меня.

Жалкий хоббит.

Хоббит, мёртвый внутри.

Я могу сказать это.

Я могу назвать Леонидаса при всех педофилом.

Я могу уничтожить его.

Только зачем?

Я поправляю рюкзак на плече и выхожу из кабинета.

Сон десятый. Ушла. Удачи. Снишься

Меня снова окружают рёбра обрешётки. Гниловатые обои прячутся в тенях; в нос проникают запахи побелки и сырости, молочно-белым светятся окна в торце. Будто я иду не по коридору гимназии, а по живому организму, с которого живьём содрали кожу, — иду в сумеречном, нездоровом сне.

Позади металлически щелкает дверь. Рефлекторно я вцепляюсь обеими руками в лямку рюкзака и ускоряю шаг. Между лопаток возникает неприятное, зудящее ощущение.

— Сын мой, ничего не забыл?

Ноги по инерцию несут вперёд, и лишь усилием воли я останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Че?

— Кислота и мыло, — напоминает Валентин. Голос его дрожит, пальцы, которые вытирают что-то темно-красное под носом, тоже дрожат.

Кровь?

Коваль ударил его?

Что за жесть?

— Ты норм? — неуверенно спрашиваю я. — Вулкан?.. Да, сделаем вулкан. Только…

— Только нагуляешься с Дианой?

Он правда назвал её по имени?

Вы тоже слышали?

— Нет. Не в этом дело.

— Тогда чего сбегаешь?

Я развожу руками. Рюкзак соскальзывает с моего плеча и гирей повисает на локте.

Валентин протягивает руку между рёбрами обрешётки и с лёгким треском отрывает желтовато-зеленоватый кусочек обоев. Роняет на пол. Так, будто не держит меня, — иди куда хочешь. Некоторые люди молчат очень многослойно.

— Сын мой, не надо много смелости, чтобы давать обещания. Сложности начинаются потом.

— Пфф, — полуфыркаю, полувыдыхаю я и надеваю рюкзак обратно.

Не знаю, что сказать. В класс не вернусь, это точно. Спешу я куда-то ещё?

Не особо.

Круто ли забубенить вулкан? Риторический вопрос.

— Мы… мы можем, ну… — Валентин качает головой, отрывает ещё кусок обоев. Лоскутки желтоватой бумаги