Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

Она закрывает глаза и долго молчит.

— Я знаю, ты не хотела. С отцом Николаем.

Диана невесело фыркает и мотает чёрной чёлкой туда-сюда. Я сажусь рядом.

— Чего же я хотела?

— Найти маму.

Глаза Дианы мрачнеют. Она прижимается к моему плечу головой, отодвигается и ударяет лбом несколько раз — будто долбится башкой в стенку.

БУМ.

БУМ.

БУМ.

Тихо играет тяжеляк из телефона, и гитарный звук, который то нарастает, то уходит в беззвучие, сплетает в мыслях образ электрического поезда.

— Мы идём на Пятую? — спрашиваю я ударе на десятом, когда сценка «Диану всё достало» надоедает.

Диана закатывает глаза и стонет.

— Знаешь тест «какое у вас тотемное животное»?

— Э-э-э… Ну?..

— Твоё — кролик-зануда.

Я смеюсь.

— Кролик-зануда при всех послал Леонидаса на… м-м, хер.

Диана вытаращивается на меня, затем фыркает и протягивает ладонь. Бледную кожу руки перечёркивает тень.

— Гони мою монету.

— Серьёзно?

— Монету, парниша. Закон един для всех.

Я со вздохом лезу в карман и достаю пятёрку. Диана победно вздымает её к потолку. Металл блестит, Диана хихикает.

— Усатого времени суток, северо-стрельчане, — сообщает тихое, вежливое радио, иссушая гитарный прибой. — Новость часа: учитель гимназии им. Усиевича, Бочаров Евгений Леонидович, арестован по подозрению в резонансном нападении на отца Николая. По данным правоохранителей, Бочаров вызвал скорую с места преступления, использовав официально зарегистрированную на него сим-карту. Свидетели утверждают, что Бочаров имел продолжительный конфликт с отцом Николаем, связанный с проживанием бывшей жены и ребёнка Бочарова в общине при Свято-Алексиевской пустыни. По неподтверждённым данным, преступник имел конфликт и с другим учителем гимназии, недавно пропавшей без вести Фролковой Вероникой Игоревной. Обстоятельства уточняются.

Телефон продолжает бубнить выпуск, пока до нас доходит неприятный смысл. А потом будто тяжёлая тень накрывает комнатку. Диана ёжится. Задор из неё уходит, лицо тускнеет, и рука с монеткой опускается.

— Новую симку он тебе дал? — осторожно спрашиваю я. Диана смотрит перед собой, ничего не видя; на скулах её выступают желваки, а между бровей разверзается морщинка.

— Он? — неуверенно повторяю я и вспоминаю конверт в подсобке. — У него документы «Башни». Ты в курсе?

Тишина звенит, фонит, свистит в ушах.

— Это я просила помочь, — с трудом выговаривает Диана и вдруг прижимается ко мне — по-детски, как испуганный малыш-коала. Я замираю в приятном смущении: ощущаю всю её тёплую тяжесть на себе и не знаю, что с ней делать.

— Чел?

— А?

— Ты же мне не снишься?

Сон одиннадцатый. Синий ключ, синяя дверь

В конце Пятой линии, как и обещал купон из сумки Вероники Игоревны, светит оранжево-зелёным вывеска: «Поморские аптеки». Витрины её странно пусты, лишь в одной поблёскивает инвалидная коляска.

Мои внутренности натягиваются тугой струной не то в предвкушении, не то в предчувствии.

Удачи?

Беды?

Работник аптеки пахнет тушёными овощами и сосисками. Он смутно припоминает Веронику Игоревну по снимку, но больше ничего не может сказать — ни когда та была, ни что покупала, ни где этот проклятый дом с NWSEAFOOD.

Я выхожу на улицу, оглядываюсь в поисках Дианы. Пылают фонари, бледно-золотистые на фоне синеющего неба. Ржавеют решётки, обваливаются заборы, и окна щерятся разбитыми стёклами.

В тишине, в мягком полумраке скрипят старые качели. Синяя и красная краска на них облупилась, железо изъела ржавчина.

Скрип усиливается, амплитуда качелей растёт. Когда я приближаюсь, Диана зависает параллельно земле и с воем петель обрушивается обратно — чтобы зависнуть снова, уже с другой стороны; чтобы «словить невесомость».

В груди у меня ёкает: Диана сейчас сделает это — закрутит «солнышко», как в детстве. Раньше я всегда боялся, что она раскачается так сильно, что уже не остановится и будет вертеться, вертеться, размытая в диком вихре, счастливая, бешено-весёлая. Словно обезумевшая комета. Раньше я боялся, а теперь мне хочется, чтобы это случилось, и Диана приседает, прокручивается вокруг перекладины — один раз! Другой! — а на третьем неловко спрыгивает вниз. Сиденье летит ей в затылок — страшно, быстро, с ужасающей силой, — но я успеваю схватить качели. Петли лязгают, плечо больно рвёт в суставе, шершавый металл дерёт кожу с ладони.

Чёрные глаза Дианы отражают тающий закат. На щеках вспыхнул румянец, на губах гаснет улыбка. Будто она хотела, чтобы эти качели проломили ей голову. Будто это очень-очень весело.

— Диана, блин!

— Чего?

— Ничё! Аккуратнее!

Я сердито массирую убитое плечо и пересказываю разговор с фармацевтом.

— И как мы тогда найдём твой склад? — спрашивает Диана. Она поднимает лицо к небу, прикрывает веки и втягивает носом воздух. Чуть улыбается, будто почувствовала запах весны.

«Твой»?

Что это вообще, блин, значит?

Я смотрю на другую сторону улицы, где со стены свисает на проводах полуоторванная табличка адреса.

5-я

ЛИНИЯ С.Р.

22 << 24 А >> 26

Солнце почти село. Снег больше не идёт, и воздух цепенеет, словно в предсмертной одури, наполняется колкой свежестью. В квадратиках окон отражается градиент неба: от бледно-розового к бледно-золотому.

— Пошли, — отвечаю я наконец и топаю налево — через парад грязно-серых бетонных заборов. Они поросли колючей проволокой и напоминают галерею мрачных картин из ржавчины, теней и песка. За этой печальной выставкой громоздятся багровые пакгаузы и темно-коричневые бараки — одноэтажные, с выбитыми стёклами. И снова ржавчина, тени, песок. Граффити-надписи в духе «весна спасибо было круто», объявление о скупке металлолома, граффити-рисунок с гибнущей в огне феей.

Номеров на домах нет.

Диана пинает двери, я дёргаю за ручки, но в большинство зданий не войти.

Забыто.

Мертво.

Заколочено.

В группу одноэтажных строений ведут широкие и высокие, как для великанов, ворота. Справа от них взгромоздился дом трёхэтажный, и висит на нем памятная табличка Павлу Николаевичу Гаврилову. Павел Николаевич печально смотрит на строительный мусор у здания и молчит.

Мы доходим до начала улицы, затем направляемся обратно. Гудит ветер, сковывает холодом лицо и приносит редкие снежинки. Диана топает им навстречу, и взгляд черных глаз упорно, плугом, вспахивает асфальт.

— Чел, мне надо к ментам.

Ветер дует и дует, и щеки у меня немеют.

— Ну да.

— Не знаю… Чтобы всё закончилось?..

— Угу, — мычу я и смотрю на дом за спиной Дианы, у которого громоздится строительный мусор. В сером месиве извёстки, балок, арматуры и картона дрожат на ветру вкрапления голубого и красного.

В груди ухает, я приглядываюсь, затем подхожу к Диане и поворачиваю на сто восемьдесят градусов. Вывеска и в самом деле там. Не на стене дома, как ожидаешь от