Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

каллиграфический. Черные чернила лежат густо, жирно, как от маркера, но смысл доходит с трудом — сквозь раскардаш букв и нарастающий страх.

ушла удачи

снишься

И ты мне.

Странно, будто прощальное письмо.

«Удачи».

Так говорят, когда расстаются ненадолго, но Диана так не говорит никогда.

Телефон в кармане вибрирует, и я быстро, не смотря на экран, принимаю вызов:

— Д-Диана?..

— Я посмотрел по нашей базе.

— Кто это?

— Мы говорили сегодня, Евгений Леонидович.

— М-м-м… — мычу я, пытаясь собраться с мыслями.

Фёдор. Рыбный концерн. Синий ключ.

— Вы просили уточнить информацию по нашим складским помещениям. Хотя, честно говоря, не вижу, как это поможет… В общем, мы арендуем площади в трёх зданиях. Так… Приморское шоссе, пятнадцать. Пятая линия… тут или опечатка, или… Стоит восьмёрка, а перед ней знак доллара. Я могу уточнить, но на это уйдёт время. Пятая линия, восемь или восемнадцать, наверное. Или двадцать восемь? Ну и Рябиновая аллея, три.

Что-то со скрежетом проворачивается в мозгах: Пятая линия, оранжево-зелёный. Оранжево…

«Поморские аптеки».

Стопка оранжево-зелёных купонов на скидку.

Ты часто ходишь куда-то. По дороге заглядываешь в аптеку. Покупаешь лекарства, получаешь купон. Заглядываешь снова, получаешь ещё один купон. И ещё один. Ты очень часто ходишь в это место. В закрытый несколько лет склад.

— Спасибо, я перезвоню.

Несмотря на возражения Феди, я завершаю вызов, хватаю чайник, наливаю воды. Наливаю в чашку, мимо чашки, мимо стола — себе на ноги — чертыхаюсь и долго, жадно пью. Рот немеет от холода, в желудке тяжелеет.

Я вытираю подбородок и смотрю на бутерброды с сыром. Хватаю один, другой, заглатываю, и меня придавливает жалостью — не то к Диане, не то к самому себе.

Где ты?

Тебе некуда идти, кроме той каморки в Афгане. Неподалёку от склада, неподалёку от двери для синего ключа.

Чёткая, страшная мысль: Диане в самом деле больше некуда идти.

***

Задыхаясь от быстрой ходьбы, я влетаю в ледяную конуру Дианы. Играет тяжеляк из Nokia, пахнет парафином. Гирлянда не работает, как и в прошлый раз, а белый матрас скорчился, сгорбился у окна. За окном темнеет кирпичный пакгауз — вытянулся глухой стеной и закрыл собой небо, дорогу, забор.

В тенях шевелится призрачный силуэт.

— Диана? — зову я, еле-еле справляясь со сбившимся дыханием.

Определённо, она. С иссиня-черными волосами, в которых блестит паутинка, в линялой чёрной футболке, лиловых шортах и малиновых носках. Копошится в вещах и сваливает их в полосатую зелёно-синюю коробку из-под обуви.

— Че ты творишь?

Не слышит. Я касаюсь костистого плеча Дианы, и она испуганно вскакивает, прижав руку к груди. Ладонь её делит красную надпись на футболке («Как обычно, всё клубнично») ровно по запятой.

Постепенно в чёрных глазах Дианы, полускрытых тенью и чёлкой, проступает узнавание.

— Чел! Я чуть кирпич не отложила!

— Да я сам чуть не отложил!

Диана убавляет громкость телефона и выгибает бровь.

— А?

— Сам чуть не отложил! В гимназии полиция, ты не отвечаешь, дома тебя нет…

— Ты настоящий? — Диана осторожно касается моего лица. Будто снежинки падают на щеку. — Ты не снишься?

— Ау! Полиция!

Проходит секунд двадцать, прежде чем Диана оглядывается, будто осознав реальность происходящего, и задумчиво возвращается к коробке.

— Иногда мне кажется, я сплю. Или застряла в каком-то лимбе. И все остальные, они тоже… как бы застряли.

— Ты буддизм приняла? Или слово «полиция» имеет другой смысл?

— Помнишь, ты говорил… думал, меня убили?..

— Диана! Блин! Какое это… значение? Это была другая девушка!

— Ты уверен?

От слов Дианы мне дурнеет. Тем временем она стаскивает гирлянду со стены, сворачивает и, как баскетболист со штрафного, навесом, закидывает в коробку.

— Да можешь ты остановиться и сказать, куда собираешься?!

— В тюрьму.

Диана закрывает коробку, хватает скотч и царапает ноготком в поисках конца. Я борюсь с желанием выхватить рулончик.

— Прижми здесь. — Она показывает на полосатую крышку, и я наклоняюсь, неохотно вдавливаю в картон указательный и средний пальцы.

— Типа в настоящую?

— Ну, типа. — Диана с треском отрывает ленту скотча и невозмутимо лепит на крышку, на бока коробки. — Ты меня презираешь. Я себя презираю. Все меня презирают. — Она машет рукой. — Полиция чего-то там делает. Всем будет лучше, если я признаюсь и закончу этот балаган. Подними, пожалуйста.

— Че?

— Коробку, говорю, подними! Пожалуйста.

Я заталкиваю подальше своё недовольство и поднимаю тяжеленную коробку. Диана заматывает её и зубами, как Годзилла, отрывает скотч от катушки.

— Не бойся, никто не поверит, что ты участвовал. Если бы ты хотел кого-то убить, ты бы довёл его до суицида.

— Че ты несёшь?

Диана машет рукой.

— Да неважно. Ставь.

Я опускаю коробку в тень Дианы и сердито оглядываюсь, точно вокруг толпятся свидетели, которые согласятся, что у Дианы поехала черепица. Изменений мало — только оклеенный скотчем выключатель прорвал слои полипропилена и опустился вниз; света не будет, даже если дадут электричество. Будто в каморку Дианы незримо проник дух её матери и всё повырубал.

— Я не презираю тебя.

Диана поднимает голову, и чёлка соскальзывает по щеке, скрывает правый глаз.

— О, и тебе безразлично, что я убила человека. И всё будет по-прежнему. «Обнимашки»?

Диана вытягивает ко мне руки, но в её взгляде и голосе столько яду, что я лишь обиженно смотрю в ответ.

— Отлично. — Диана отворачивается и снимает со стены календарь с осьминогами. — Так и думала. Вот и покатаюсь на вагончике до Колымы. Набью на груди купола, выучу «Владимирский централ». И будет за-е-бись.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, она хлопает себя по лбу и вытаскивает из кармана монету. Протягивает.

— Чтобы не гундел про мат.

— Я знаю, от чего синий ключ.

Диана замирает на секунду, затем выковыривает из теней цветастую чайную коробку.

— Алло? Контора!

— Слышу-слышу. — Замочек лязгает, щелкает в красивых пальцах Дианы. Воздух наполняет запах ванильного ароматизатора. — Ты нашёл, от чего тот всратый ключ, который я просила выбросить. Умничка. Возьми с полки пирожок.

— Не хочешь хотя бы узнать, че он открывает?

— И прочитать ещё одно письмо? — Диана раздражённо запихивает плакаты в коробку, принюхивается. — Чел, я устала, как собака, от всего этого. За мной будто цепь волочится.

Она с металлическим щелчком закрывает крышку и вдруг опускается на пол. Дрожащая рука подпирает лоб, спина горбится, плечи округляются. Безжизненная, нечеловеческая усталость окутывает её, и лишь на тонкой шее Дианы бешено пульсирует жилка, словно не знает покоя или не может его обрести.

— Это рядом. На Пятой линии. Просто выйти и… и дойти.

Диана без выражения смотрит на меня, и я настаиваю:

— Два шага.