Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

Блин.

Либо я что-то делаю не так, либо кончилась горючая жидкость.

Либо… я не надавил кнопку.

Сосредоточились: колесо-искра-кнопка.

Это очень легко. Три несложных действия.

Колесо.

Искра.

Кнопка.

Пыхает дымом и разгорается фитиль.

***

Прошёл час с хвостиком. У меня в желудке поселились три таблетки цитрамона, и головокружение проходит, но тошнота нет-нет да напоминает о себе. Впрочем, если Диана пошла в полицию, это меньшая из проблем.

Так что я в очередной раз наполняю спиртовку и продолжаю экскурсию. За окнами почернело, и заунывно, как собака, плачущая по мёртвому хозяину, завывает ветер. Я огибаю помещение по кругу, тени скользят прочь, а в голове — в противоход — вертится разговор с Дианой.

«Понравилось отличником быть, да?»

Да. Да! Понравилось. Как тебе — колошматить людей.

Синее пламя горелки дрожит, качается. Его свет вылизывает из полумрака стены, исписанные формулами, красный баллон и вентиляционную решётку за ним, которую заклеили рыжей миллиметровой бумагой. Я поднимаю с пола сигареты, что выбросила Диана, и швыряю в мусорку.

«Так хочется найти её, чтобы она снова сделала из тебя местного божка, на которого все будут молиться и пускать слюни?»

Бред. Мне, конечно, нравилось, что Вероника Игоревна высоко оценивала мои способности, но я помогаю Диане не ради этого. Ради… ради…

«Я тебе — зачем?»

Зачем?

Потому что друзья так делают, разве нет?

Я соображаю, что говорю вслух, что говорю сам с собой, и замираю. Накатывает слабость, рука с горелкой дрожит. Сквозь полупрозрачное синее пламя опять мелькает журнал исследований: бледные страницы, формулы, графики — в концентрических кругах света. Ионные плёнки, ионные слои…

Почерк Дианиной мамы портится ближе к началу года, а записи из ровных таблиц разбредаются по полям, выплёскиваются на столы, шкафы и стены — будто мысли покидали голову Веронику Игоревны на ходу, как крысы с тонущего корабля. Впрочем, с такой жизнью это неудивительно.

Я дёргаю плечом и внимательнее осматриваю самые поздние, самые плохо написанные и самые сложные для понимания записи: большей частью — вертикальные ряды цифр. Словно матрицы решений? Матрицы составов?

Как будто Вероника Игоревна придумала свою форму записи для ионных жидкостей, а я её понял.

Это странно. Очень странно. Я же не настоящий отличник, я — Франкенштейн Вероники Игоревны. Побочный продукт её работы, который самостоятельно должен быть ни на что не способен. Почему же в этой лаборатории мне всё яснее, чем на уроках Леонидаса?

Я поднимаю крышку водяного насоса, щелкаю по барометру — 732 мм. рт. ст. — и наклоняюсь к розетке у порога, заклеенной кругляшом миллиметровой бумаги. Рядом лежит петелька из синей нитки. С минуту я размышляю, есть на мне что-то синее или нет, а потом надеваю петлю на дверную ручку из белого пластика. Диаметр подходит. Когда я с лязгом опускаю ручку снаружи, нитка ожидаемо соскальзывает и планирует на пол.

В мозгах у меня щелкает. Так проверяют, приходил ли кто-то в твоё отсутствие, — в шпионских фильмах и в черно-белых детективах, но в обычной жизни я встречаю подобное впервые. Впрочем, есть и другие объяснения: петля оказалась здесь случайно или Вероника Игоревна смотрела те же шпионские фильмы.

М-да.

Я вешаю нитку обратно и направляюсь к раковине, посреди которой свалили грязную лабораторную посуду. Свалили второпях, неаккуратно, на «отвали», и солоноватый запах пробкой забивает нос.

«… каждый раз я вынуждена сбегать, бросать впопыхах свою жизнь», — всплывает в памяти строчка из письма Вероники Игоревны.

Узнала она судьбу своих исследований? Или нет? Мама Дианы успела отправить их через сайт компании, это я знаю: успела отправить наобум, лишь бы не потерялись, не пропали даром, а сама канула в небытие.

Я ополаскиваю руки под холоднючей водой.

Вероника Игоревна загрузила исследования в интернет и исчезла, а те зажили собственной жизнью где-то в Индии.

Она не видела в них смысла?

Плевала на признание заслуг?

Знала, что не вернётся?

«Наверное, слишком устала… Или понимаю, что в этот раз мне не сбежать».

Я вытираю мокрые руки о джинсы. Снаружи, за клетками армированных окон, взрёвывает ветер, и то ли от звука, то ли от студёной воды меня пробирает холод. Под ногой что-то хрустит.

Разбитое горлышко реторты. Я машинально подбираю осколки и выбрасываю в мусорку. Пинаю корзину, чтобы утрясти дребезжащий хлам, пинаю второй раз — для удовольствия — и впервые всматриваюсь. Разум и зрение состыковывают между собой детали, и я со скрежетом тащу корзину по грязному полу к табуретке. Приношу горелку от раковины, шумно выдыхаю носом и закапываюсь в барахло.

Моему вниманию предстаёт бесчисленная стеклотара и синие бахилы, и синие перчатки, — они кочуют из мусорки к свету и обратно в тень. Журнальные вырезки с графиками. Опять бахилы. Ребристый пластиковый стакан с запахом сладкого кофе и гнили.

Злость на Диану постепенно утихает, и хочется домой. Лечь на диван и… не знаю, проснуться в другой реальности.

Бахилы. Латексные перчатки. Страницы с рукописными химическими уравнениями. Я машинально кладу их в пятно света на полу. Реклама доставки пиццы Dodopizza с логотипом в виде жёлтой (и вымершей — мир её праху!) птички. Бахилы. Оригами-журавлик с цифрами на крыльях. От взгляда на него что-то неприятно шевелится в памяти и тут же пропадает.

Перчатки. Бледная (видно, в принтере заканчивался картридж) распечатка научной статьи на английском языке — она отправляется к уравнениям. Бахилы. Перчатки. Упаковка таблеток «Асентра» — белая, со светло-фиолетовым и темно-фиолетовым (и надписью «50 мг») квадратиками в левом верхнем углу. По описанию — антидепрессант.

Да уж, с такой жизнью нам всем не помешала бы пачка антидепрессантов.

Перчатки. Бумажный комок с цифрами. Бахилы. Перчатки. Упаковка из-под светодиодной лампочки напоминает формой орудийный снаряд. Жёлтый тюбик крема для рук «Ушастый нянь». Мятая салфетка с цифрами. Сперва я хочу отбросить её, затем осматриваю внимательнее. Следы красного карандаша почти стёрлись — не то «3266», не то…

Я моргаю и перебираю мусор дальше.

Снова бахилы. Блеклый рецепт на таблетки — я едва могу прочитать название. Не то Оuetipaninum, не то Oueniatinum?.. Снова перчатки. Осколки стеклянного сосуда. Ватные пластинки с запёкшейся кровью, которая при свете горелки блестит отвратительно-черным.

Я невольно отшатываюсь, но пересиливаю себя и кончиками пальцев отодвигаю эту гадость. На дне мусорной корзины лежат перчатки с запёкшейся кровью и разрезом на мизинце, шестёрка сломанных, погнутых скрепок и бледная-бледная распечатка из статьи новостного ресурса Алтайского края —