Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

На лице Дианы выступают желваки. Кажется, оно сейчас лопнет от кипятка внутри, но нет, тонкие губы раскрываются, и выпускают три спокойных и тихих облачка слов: — Вместо меня. Арестовали. Невиновного.

— Хорошие люди в тюрьму не попадают.

Дверь за спиной Дианы медленно закрывается на доводчике. Скребёт по кафелю каменная крошка, осыпается краска.

— Типа пускай? — Она морщится и трёт грудь над сердцем. — Не нравится тебе человек — пусть посидит за чужое убийство?

— Ему точно не место в гимназии.

— Какая забота за общество! Знаешь чего? Хочешь искать её дальше — ищи. Я тебе зачем? На хера? Скажи, на хера искал меня? Не понимаю. Ради неё? Ради своих пятёрочек? ХА-ХА! Понравилось отличником?..

Я не выдерживаю угольный взгляд Дианы и краснею — то ли от стыда, то ли от гнева.

— Не матерись.

— Так хочется найти её, чтобы она снова сделала из тебя местного божка, и все на тебя молились, слюни пускали? Этого ты хочешь?

— Я пытаюсь тебе ПОМОЧЬ.

— Посмотри на меня, — голос Дианы нарастает и звучит зло, каркающе, некрасиво: — ПОХОЖЕ, что ты мне ПОМОГ? Похоже?!

— Успокойся, — я беру её за холодную руку, но Диана зло отталкивает меня и стонет, и снова трёт грудь рядом с сердцем. — Я не заставлял тебя никого бить.

— Типа я такая плохая? Это ты хочешь сказать? Типа я плохая, а ты такой правильный? Да? Помогающий? Заботливый? ГЕНИАЛЬНЫЙ?

Я стискиваю челюсти, чтобы не сказать лишнего.

— Я тебе — на хера? — повторяет она и опять — опять! — открывает скрипучую дверь. — На хера? Сидел бы в своей жопошной гимназии со своей жопошной химией!

— Диана, хватит!

— Чего хватит?! Чего?

— Тебя пчела как будто укусила. Почему нельзя успокоиться и…

— Потому что не могу! Я! Не! Могу! — Диана переходит на ультразвук и вцепляется рукой себе в горло, будто сейчас вырвет его. В черных глазах проступает что-то тяжёлое. — Ищи! Сказала же! Ищи, дебил хуев! Даю благословение. Купи самолёт и пиши «Я победил» в небе каждый день. Доволен?

— Счастлив! И знаешь че? Ты тогда тоже… иди. Да, иди в свою полицию! Я тоже даю благословение. Пускай нас весь город ненавидит! Злая, глупая курица, которая… которая думает только про себя!

Диана приоткрывает губы, будто хочет что-то добавить, лицо её напрягается до невозможности. Она налетает и с силой толкает меня.

— Только про себя? — металлический крик врезается в уши. — Только про себя?!

От ещё одного толчка я отлетаю назад, и в затылок что-то с ужасающей силой ударяет. Голова немеет от боли, перед глазами темнеет, и тени коридора будто оживают — двигаются, шевелятся, вытягиваются с многоголосым шёпотом ко мне. С трудом я различаю Диану — она жуткой тенью нависает надо мной, затем деревянно разворачивается, и дверь скрипит, дверь скрежещет, и Диана уходит в этот скрип и скрежет, в этот живой, бурлящий полумрак.

Сон двенадцатый. Три мятые бумажки

Знаете загадку о падающем дереве? Представьте, что оно падает на необитаемом острове. Есть ли звук? Есть вибрация воздуха, да, но где ухо, которое преобразует волны в электрические импульсы? Нет уха. Дерево упало впустую. Или вовсе не упало, потому что никто этого не видел, никто не слышал. Существует ли вообще это дерево?

Если ты делаешь что-то, но ничего не меняется, в этом нет смысла, словно мотор работает вхолостую. Жизнь проходит вхолостую. Переживания внутри, которые никому не известны и уйдут с тобой в могилу. Для мира вокруг их нет и не было. Дерево упало впустую.

И всё же я ору зачем-то:

— Идиотка!

От громкого крика череп раскалывает глухая боль, и коридор пульсирует угольно-черным.

— Идиотка-идиотка-идиотка-идиотка, — повторяю я с нездоровым смехом, повторяю и повторяю, пока не истрёпывается смысл, а язык не сплетает слова в ленту Мебиуса. — Припадочная…

К горлу подкатывают приступ дурноты, и меня пробирает животный страх: от этой тошноты, от темноты, от нестерпимого свиста в ушах.

— Курица! — выпаливаю я и вскакиваю.

Морок медлит, будто присматривается — достаточно ли ослабла жертва? — и неохотно отступает.

Я судорожно упираюсь руками в холодную шершавую стену.

— Амёба…

Коридор кружится сильнее, и я срываюсь с места. Меня шатает, вихляет, голова не понимает, куда идут ноги, но вся моя несуразная конструкция худо-бедно движется к лопнувшей лампочке и открытой настежь синей двери.

Я останавливаюсь на пороге лаборатории. Не видно ни зги — только за толстым армированным стеклом завывает ветер и гнётся, поскрипывает размытая тень.

Дерево.

Там просто дерево.

Едва я падаю на ближайший стул, желудок подкатывает к горлу, и вырывается полукряхтение-полустон — ещё не рвота, но её предвестник. Я хватаюсь за стеллаж. Он шатается, мгла вокруг пульсирует, кренится.

Мне нельзя терять сознание.

Нельзя.

Сюда никто не придёт.

НЕЛЬЗЯ!!!

Я глубоко вдыхаю едкий, солоноватый воздух, и голова проясняется. Глаза привыкают к темноте, силуэты делаются чётче.

Аптечка. Мне нужна аптечка. Нашатырный спирт или что там нюхают при обмороках.

Опираясь на столы, чтобы не упасть, я обхожу лабораторию. Через пару шагов из темноты проступает белый прямоугольник с бурым, как из запёкшейся крови, крестом. На деревянных ногах я подхожу к нему и тяжёлыми, разбухшими пальцами поднимаю металлическую щеколду.

Ни черта не видать.

Поглотаем таблетки наугад?

«Фармацевтическая лотерея Артура Арсеньева — почувствуй себя по-новому!»

Новый приступ головокружения накрывает меня, и вся лаборатория, вся её мгла, пропахшая щелочами, накреняется. Скользит прочь, будто один кадр фильма вытесняет другой.

Я с трудом отворачиваюсь от аптечки.

Окей. Поднимем ногу, толкнём вперёд, опустим. Сделаем ещё шаг. Для человека с сотрясением я неплохо справляюсь: забываю, что иду, и тупо удерживаю равновесие.

Качка постепенно стихает. Мои руки упираются в вытяжной шкаф, в эту блаженную опору; из горла вырывается свиристящее дыхание.

Аптечка.

Что, «аптечка»?

Я что-то хотел.

Помочь Диане найти маму. Чтобы эта Диана орала на меня как резаная, и вколачивала мою голову в стену.

Мне представляется это её «Я победил» — где-то на потолке, мерцающее огромными неоновыми буквами, и больше на ощупь, чем глазами, я ищу по столам и стеллажам горелку.

Стакан… холодный. Штатив… тяжёлый. Колба… с фитилём?

Меня ведёт в сторону, ноги подгибаются. Я сдаюсь и оседаю на пол. К горлу подступает рвота, в глазах сереет, и остатки нейронов-трудоголиков сосредотачиваются на горелке и руке: только бы не ослабели пальцы.

Пламя.

Да? А… да. Фитиль загорится от огня. А для этого нужны спички.

Я не без труда вспоминаю, как отобрал у Дианы зажигалку.

Карман.

Не тот, другой…