Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

Валентин правда сказал о Диане что-то хорошее?

Я не ослышался?

— Господа ученики, — раздаётся гундосый голос за моей спиной. Воздух наполняет приторный запах духов. — Почему я вижу вас вне класса во время урока?

Глаза Валентина расширяются, он прячет очередной кусок обоев за спину.

Я поворачиваюсь к Аиде Садофиевне и двум полицейским. Платье на директрисе отливает темно-бордовым, и жакет тоже темно-бордовый, с типичным для оконных штор узором. Над ключицей колышется циклопическая розовая бутоньерка; толстые руки Аиды Садофиевны вцепились в стопку разноцветных папок. Обычно прилизанные волосы взлохмачены. Взгляд стеклянный, словно где-то она не здесь. Не здесь и не сейчас. Полицейские идут тяжело, нагруженные автоматами и бронежилетами.

Я подвисаю на несколько секунд, ошеломлённый этой картиной, раздавленный ею до состояния амёбы, затем прочищаю горло и сиплым голосом объясняю:

— Евгений Леонидович послал за мелом.

Валентин бросает на меня хмурый взгляд и отвечает, что шёл в туалет.

— И воркуете вы тут совершенно случайно?

Аида Садофиевна приближается к нам и перехватывает папки одной рукой. Кажется, только в этот момент директриса наконец-то вглядывается в Валентина, потому что глаза её выпучиваются, а лоб вспахивают морщины.

— Валентин?.. С носом что? С волосами? Господи!

— Ищу новый образ. — Валентин демонстративно выпускает кусок обоев, и тот с хрустом, с обломками штукатурки шмякается на пол.

Аида Садофиевна оглядывается на полицейских, на меня, будто спрашивает: не сходит ли она с ума?

— Валентин, я не хочу сейчас никого воспитывать, но тебе следует привести себя в порядок и проявить больше уважение к твоему дедушке.

— Простите?

— Тебе стоит сейчас быть на похоронах. Почему ты не на похоронах?!

Валентин не отвечает, только смотрит на Аиду Садофиевну со злым удивлением.

Из кабинета доносится приглушенный голос Леонидаса, шаги. В животе у меня всё напрягается, и только из-за двух полицейских я не рву с места.

— Так или иначе, тут приехали насчёт твоего дедушки, — продолжает, словно опомнившись, Аида Садофиевна. — Будут всех старшеклассников опрашивать, и ты… тебе надо кое-что знать.

Она замолкает в явной нерешительности и смотрит на полицейских. Один из них наклоняется к ней, что-то басовито говорит.

Я слушаю их бормотание, а мысли закручиваются в невидимый водоворот.

Полиция нашла ляс Дианы?

Полиция отследила мой звонок в скорую?

Диана?

Звонок?

Ляс?

ЧТО???

Так и не закончив фразу, директриса мягко берет Валентина за плечо и уводит прочь по коридору. Полицейские направляются следом.

— А туалет?.. — спрашивает Валентин.

— Сначала нам нужно тебе кое-что сказать.

Аида Садофиевна открывает пустой класс и кивает, мол, заходим. Первыми идут полицейские, Валентин оглядывается на меня с отчаянием, будто просит помощи. Но что я сделаю? Они же на его стороне.

Так?

— Мне надо в туалет, — твёрдо говорит Валентин, вырывается из дверного проёма и топает к белой двери с надписью «М». Аида Садофиевна только всплёскивает руками.

— Арсеньев, забыл, где мел? — громко спрашивает она, когда Валентин скрывается в сортире.

— С-сорян. Задумался.

Я пячусь, с трудом разворачиваюсь, и лестница неумолимо приближается, ластится под ноги треснутыми ступеньками.

Сколько у меня минут?

Или секунд?

Я срываюсь на бег и проношусь мимо рабочих в грязно-синих комбинезонах, ныряю в фиолетовую раздевалку.

Потянуть жёлтый пуховик с крючка «его высочества [Дерьмо]голового». Дёрнуть сильнее, когда он не поддастся; дёрнуть ещё раз, второй. Посрывать чужие вещи, как виноград с веточки, и с треском, с щепками выломать полку. Одеться.

— Что за шум? — Охранник Саня появляется у выхода из раздевалки. — Что за шум, говорю?

Меня обдаёт прогорклым запахом сигарет.

— Евгений Леонидович попросил выбросить мусор.

Я показываю на деревяшку с крючками. Саня явно ничего не понимает.

— Разрешение?

— У Евгения Леонидовича.

Я подныриваю под его руку, перепрыгиваю турникет и вырываюсь из духоты гимназии в свежий, морозный воздух.

— Эй! У себя дома, что ли? Мне что, самому… — конец фразы обрывает дверь, которая скрежещет и захлопывается на доводчике.

Снаружи на меня накатывает смесь разочарования собой и страха. Лицо обгрызает снежная крупа, с неба просеивается пустой, тусклый свет.

Я на автомате прохожу аляповатую клумбу из тележного колеса и снова оглядываюсь на двери главного входа.

А если вернусь? Попытаюсь всё объяснить Валентину и…

И поговорю с полицией. Тоже… Попытаюсь.

Ха-ха.

Там сидит мой класс. И Аида Садофиевна. И Леонидас.

Я зажмуриваюсь, с грохотом толкаю калитку в ограде и швыряю деревяшку с крючками в дренажную канаву.

Метель укрывает молоденькую траву дырявым белым одеялом — так, что видны лишь зелёные космы, которые дрожат на фоне снега. Будто та болезнь, алопеция, когда человек лысеет неровно, и у него торчат островки волос.

У Дианы было похожее, когда она решила в детстве самостоятельно подстричься. Казалось, общипали ежа.

Диана.

Господи, Диана, что же ты наделала…

Что я наделал?..

Я достаю телефон и набираю её.

Гудок. Второй. Третий. Ветер усиливается, парусом надувает куртку. Округу скрывает белая пелена, и пальцы деревенеют от мороза.

Очередной гудок сменяет гул и визг ветра. Ледяной мобильник обжигает ухо.

Ответа нет.

***

— Т-ты здесь? — хриплю я, едва переступаю порог квартиры. От бега по лестнице жарко, лицо горит, глаза залепил снег, и до сих пор не хватает воздуха. — Ди… Диана?

Утробно булькает унитаз в туалете, и снова воцаряется тишина. Я проверяю телефон: никаких пропущенных, только чат класса в «Почтампе» забивают сообщения. Они залепляют экран наклейками, словно хлопья снега, и до усрачки страшно открыть хоть одно.

— Ау!

Я жадно глотаю очередную порцию кислорода, и, не снимая ботинок, топаю слякотью через джунгли ковролина: заглядываю в свою комнату, затем в ванную.

— Диана?!

Нет этой припадочной и на кухне, где тускло светит окно, и бледные тени занавесок замерли, будто в оцепенении. За ними царит Северо-Стрелецкая хтонь: сереет небо, сереют панельки, сереет море между ними. Двор занесло снегом, и чёрная собака беззвучно бежит мимо припаркованных машин.

Тихий, безнадёжный, апокалиптический мир.

Я сажусь, тяжело дышу, потею в куртке. К светло-бирюзовой скатерти придавило тарелкой розовую записку. В детстве мы — я, Вероника Игоревна, батя, Диана — всегда оставляли друг другу такие и рисовали там смешные рожицы. Или я уже говорил?

Сейчас рожиц нет, а на синей тарелке приютились два бутерброда — с пахучим сыром и черным хлебом без корочек. Я боязливо поднимаю её и вытаскиваю бумажку.

у ш л а у д а ч и

с н и ш ь с я

У записки замялся уголок. Фраза короткая; почерк Дианы аккуратный, почти