Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

Я не буду туда смотреть, и всё.

Я не буду.

Я не обязан, никому и ничем.

Валентин громко шаркает — оглушительно громко, — и я машинально оглядываюсь: в нише горит свеча, и отражение пламени дрожит на распятии. Плачет икона Николая Угодника.

Мой взгляд опускается: белеет простыня с чернью церковнославянской вязи, вырисовывается силуэт.

Кто это?

С ужасом, с неприятным колючим удивлением я смотрю на тело в гробу и не узнаю.

Другой человек. Волос у него почти нет, бороды нет, заострился нос. Брови приглажены. На восковом лице без ран и синяков застыла неестественная, натянутая улыбка, которой у отца Николая никогда не было.

Мы ошиблись временем? Или ошиблись сотрудники морга, вынеся чужое тело?

Нелепая, страшная шутка.

Валентин наклоняется над гробом, пальцами с зелёными ногтями стискивает простыню, медленно поворачивается и смотрит на колени покойника. Ощупывает.

Не зная, что делать, не понимая, что происходит, я боюсь шевельнуться, боюсь дышать. Искусственная улыбка мертвеца будто вырастает передо мной и надо мной и затмевает свет, и всё поглощает собой, забирает в себя.

Валентин снимает с шеи крестик и кладёт в ладонь трупу, гладит его по голове. ЗАЧЕМ?!

Я поднимаю руку, чтобы остановить Валентина, чтобы объяснить: нас обманули, тело чужое.

Только волосок на правой брови мертвеца торчит вбок — как прежде торчал у отца Николая; только на левом боку переносицы рдеет вмятина — след от частого ношения очков.

— П-подождём на улице? — вырывается у меня.

Валентин пусто смотрит в ответ и кивает.

На негнущихся ногах я выхожу за ним наружу, в солнце, в кусачий воздух, которого отчаянно не хватает.

Это отец Николай?

То, что отшелушивается за ненадобностью. Оболочка. Обложка. Скафандр для души.

— Совсем на себя не похож, — говорю я, задыхаясь.

Валентин останавливается спиной ко мне и не отвечает.

— Валь?

Плечи его дёргаются и на секунду, на миг прорывается сухое, изо всех сил сдерживаемое рыдание. Один-единственный звук, подобный зверю, вырвавшемуся из металлической клетки.

Мне сдавливает горло.

Я подхожу и стискиваю плечо Валентина. Оно дрожит под моей рукой.

— Прости… Прости меня… — Валентин выворачивается, достаёт платок.

— За че?

Это я должен извиняться.

Я же привёл туда Диану.

Я.

Он качает головой, и что-то долго вытирает на руках, точно испачкался или поранился.

— У тебя остались ключи от химии?

— А?

— Ключи от кабинета мадам Кюри.

Сперва кажется, будто Валентин шутит, но жёлтые глаза его не выказывают и тени веселья. Это серьёзный вопрос, по делу.

— М-м… — Я вытаскиваю из кармана связку и нахожу на брелоке нужный ключ. — Типа того?.. Тебе че, захотелось поучиться?

Валентин идёт к мусорке и с грохотом выкидывает недопитого «Боброффа».

— Идём, сын мой.

— То есть?.. А как же?..

Я показываю на морг, но Валентин только качает головой и направляется прочь — насупившись, ссутулившись, словно израненный бык, которого никак не заколют тореадоры.

Сон девятый. Поединок

Просто ещё один тупой день. Люди путешествуют в космос, справляются с нацистами — уж один тупой день учёбы я переживу. Правда же?

— Постой на шухере, — шепчет Валентин, поворачивает дверную ручку и скрывается в кабинете химии.

Я оглядываюсь по сторонам. Идут уроки, и гимназия нема, безжизненна. Коридоры ремонтируют, как и лестницу, и со стен содрали облицовку. Обнажились старые-старые обои нездорового бежево-салатового цвета и рёбра обрешётки.

Что мы здесь забыли? Без понятия.

Я вот пытаюсь не встретиться с Леонидасом, благо химии в расписании нет и сегодня не предвидится, а Валентин… Можете сами спросить у него, только вряд ли он ответит.

Что-то похожее на озон проникает в мои ноздри, и я напрягаюсь. Это не тот приятный аромат, который пронизывает воздух перед грозой, а озон с душком, с едким призвуком?.. Блин, как это сказать? «Придыхом»? «Принюхом»?

— Валь?

Нет ответа.

Горло и нос пересыхают, и я, чувствуя неладное, захожу в кабинет химии. Класс пуст. Солнце огненными лучами вычерчивает парты, растягивает золотистые простыни на полу. Батареи опять топят из-за заморозков, и воздух иссох, очерствел. Из подсобки тянутся буроватые клубы.

Брови у меня сходятся к переносице.

— Валь?! — повторяю я и делаю ещё шаг. — Че ты там творишь?

Сквозь дым, будто сквозь облака, пробиваются лучи солнца. Они очерчивают Валентина, который одной рукой закручивает крышку пластиковой канистры, а другой прикрывает лицо.

— Валь, дебил! Легкие не жалко?

Он не отвечает и запихивает синюю канистру в рюкзак. Когда я отгоняю едкие клубы, на углу стола проступает белый конверт с нарисованной башней.

Дежавю?

Такая же была на письме в сраной машине Леонидаса, а я передал такое же письмо Веронике Игоревне.

Найти этому объяснение я не успеваю — Валентин выскакивает наружу, захлопывает дверь подсобки и выталкивает меня в коридор.

— Да че ты творишь?

Он с шумом набирает воздух и возвращает ключи.

— Кое-кто обещал вулкан.

— И как ты его делать собрался?

— Прости?

— Уксусная кислота и сода, и… и фигня для мытья посуды.

Валентин закатывает глаза.

— Звучит как плохой вулкан. Пошли уже на ОБЖ.

— На секундочку, ты можешь ближайшую неделю не ходить никуда.

Он молча, пусто смотрит на меня, и на это я не нахожу ответа. Мы идём к щербатой, болезненной лестнице, которую ремонтируют двое рабочих; спускаемся на пролёт и проходим по освежёванному, как труп, коридору второго этажа.

Бурый дым и этот запах… азотная кислота?

Вулкан из азотной кислоты?

Звучит сложно. И опасно, и, наверное, красиво. Не настоящее извержение, но что-то близкое. Вероника Игоревна показывала, а я…

Когда это было?

В какой реальности?

Извне, из-за толстых стенок мысленного кокона, прорывается звонок. Коридоры наполняются криками, песнями под гитару и топотом.

Когда мы подходим к классу ОБЖ, все занимаются своими делами, словно ничего не случилось. Сырок жрёт сырки, Аня прихорашивается, Мисевра показывает Разгуляеву клип Скриптонита, а Коваль в углу вылизывает гланды Олесе. Пылится красный спасательный круг, на стенах выцветают схемы оказания первой помощи и костюма какой-то там защиты. Валяются рыжие жилеты, аварийные конусы, открытая автомобильная аптечка — кажется, ещё минута, и войдёт отец Николай. Но приходим мы с Валентином, и класс затихает. Взгляды устремляются на Валентина, на его волосы и ногти. Коваль хватается за свою чёрную кепку NY, Олеся отодвигается и недовольно смотрит на Валентина, а потом ещё сильнее присасывается к Ковалю — словно нарочно, словно ждала и готовилась к этому моменту.

Все, кроме целующейся парочки, подходят к Валентину и говорят что-то сочувствующее, искреннее, опоздавшее. Он отвечает спокойно, даже слишком спокойно