Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

Он белеет лицом, будто от выпитого накатил приступ тошноты. Я отступаю на шаг.

— Плохо?

— Не хочу. Не хочу. Не хочу!

Валентин повторяет это и качает головой. Снова и снова, словно никак не согласится с собеседником в телефоне.

Играет опенинг к какому-то аниме, за окнами выгибается северное сияние. Из теней гигантским склизким червём наползает ужас: случилось непоправимое, необратимое. Что-то внутри меня обрывается и уносится в пустоту — будто сорвавшийся, обезумевший лифт, и я перестаю понимать, где верх, где низ.

— Валь?!

Он поднимает к уху телефон, облизывает губы, собирается с мыслями:

— Алло?.. Я… Я немного… П-повторите моему другу вот поро… про похороны?

Сон восьмой. Похмелье

Я закрываю дверь на засовчик и устало прислоняюсь к ней спиной. В моей квартире сумрачно и тихо. На ковролине подрагивает бледное пятно света, который сцеживает уличный фонарь, а в пятне громоздится куча мёртвых тел: вишнёво-красная сумка, синие бахилы. Конверт с альпийскими цветами.

— Диана? — глухо зову я. — Диана?!

Нет ответа. В зеркале отражается очумелый парень. На щеке у него грязь, спину и плечи ломит от усталости. Ему бешено хочется спать и наговорить Диане гадостей.

Я с визгом расстёгиваю молнию. Куртка отправляется на вешалку, кроссы — в угол, я — в свою комнату.

Пахнет ацетоном и шоколадом, гудит ноут. Голубоватый свет экрана орошает кресло и худенькую ногу в протёртом малиновом носке. Полупрозрачная занавеска слегка колышется над форточкой.

Я спотыкаюсь о мышку, которая валяется на полу, и кладу её на стол, а ноутбук поворачиваю к себе.

В РПЦ ЖДУТ РЕАКЦИИ ПРАВООХРАНИТЕЛЕЙ НА УБИЙСТВО СВЯЩЕННИКА В СЕВЕРО-СТРЕЛЕЦКЕ

Подробнее на ТАСС:

http://tass.ru/obschestvo/1849283

На сердце тяжелеет.

Сколько ни смотреть, сколько ни слушать новости, факт не изменится. Отец Николай умер. Осталось тело — догнивать на земле, остался Валентин — отсыпаться в сладком беспамятстве, в пустой, холодной, как могила, квартире. А душа… Бог знает. Я же не разбираюсь в загробных жизнях и загробных мирах. Я…

Я молча, зло смотрю на Диану. Она креветкой сидит на полу и ест сникерс. Косое плечо у футболки сползло, и видно больше малинового лифчика, чем позволяют приличия. Вокруг Дианы топорщатся, поблёскивают темно-коричневые фантики от батончиков.

Я подбираю один — липкий, в остатках шоколада — и протягиваю к её лицу, будто она объяснит это пиршество. Но Диана не реагирует. Тупо смотрит в окно и жуёт. Я шумно сгребаю мусор и отношу на кухню, где выбрасываю в корзину — в ворох таких же фантиков, в тупое обёрточное кладбище. Затем открываю холодильник, который обдаёт меня морозцем и нестерпимо ярким светом.

Коробка из-под батончиков опустела.

Я возвращаюсь в комнату и с опаской всматриваюсь в черты Дианы. Чёлку её разбросало по лицу, глаза открыты, кожа блестит от пота, и красный осьминог на футболке слегка шевелится из-за дыхания, будто одержимый демонами.

— Сколько ты съела? — спрашиваю я.

Тишина.

— Алло!

Диана молчит.

Ну и фиолетово. Это не моё дело, если она жрёт что попало. Судя по видео от алтайского отдела происшествий, ей вообще девятнадцать лет. Взрослая.

Я иду к креслу и бухаюсь вниз. Ноги благодарят меня за минутку отдыха и сами собой закидывают тело в лежачее положение. Матрас мягкий, ласковый, и спина расслабляется, и перед внутренним взором загорается фиолетовым Северное сияние. Мысли расползаются, растворяются в его свете.

Валентин. Олеся. Батя. Вероника Игоревна. Отец Николай. Диана.

Фантики.

Меня бросает в пот. Я открываю глаза, сажусь и протягиваю руку ко лбу Дианы.

Кожа холодная-холодная, мокрая.

Ужин из десятка шоколадных батончиков, конечно, не повредит здоровому человеку. Здоровому — не с диабетом.

— Сколько ты съела?

Она молча смотрит в окно.

— Ну и фиолетово! — говорю я громче.

Убила священника и жрёт сникерсы. Чего уж тут.

Я тычу её пальцем в голое плечо, тормошу. Она резко встаёт и выходит в прихожую. Доносятся шаги, затихают. Звучат снова, когда Диана направляется мимо дверного проёма с ковриком для обуви.

— Че ты делаешь?

Никакой реакции. Я направляюсь следом. Диана стелет коврик на кухонный стол — обратной стороной наверх, — затем идёт обратно.

— Ты чокнулась?

У порога батиной комнаты она останавливается и покачивается: вперёд-назад, вперёд-назад. Я возвращаю коврик ко входной двери.

— ИЗ ЕГО РТА ВЫХОДИТ ОСТРЫЙ МЕЧ, — раздаётся за спиной.

Я вздрагиваю, оглядываюсь, Диана в каких-то сантиметрах: уже не шатается, а резко поднимается и опускается на носках. Дёргается, как заевший кадр. Как призрак, запертый в последнем мгновении жизни. Как…

Лунатик.

— Ты спишь?..

Она шевелит головой, и чёлка соскальзывает с лица с мягким шорохом. Напряжение у меня внутри нарастает.

Я трогаю её запястье: пульс частит и слабеет, как у загнанной до кровавой пены лошади.

Это норма?

Сахар. Диабет. Что мне известно о диабете? Ничего. Я знаю Диану почти всю сознательную жизнь и ни хрена не понимаю в диабете. Ха-ха-ха. Диана — диабет. Диана — диабет — сахар… Инсулин? Инсулин!!!

— Где твой инсулин?

— Я НЕ ПРОТИВ, ЧТОБЫ ТЫ СКАЗАЛ ЕМУ. НО НЕ АРХАНГЕЛУ, ДРУГОМУ.

По моей спине пробегает озноб. Я деланно отмахиваюсь и роюсь в карманах Дианы. Сигареты Parliament, «ультратонкий» презерватив в сине-жёлтой фольге, снова презерватив и монетка в 10 копеек, и чек из аптеки за презервативы, зажигалка, опять сигареты, обёртка от презерватива… Господи!

— Где твой инсулин?!

— ДИАНА УШЛА, ТЕПЕРЬ ЗДЕСЬ Я.

Меня скручивает от страха. Глупо спрашивать человека в приступе лунатизма, а ещё глупее — ждать нормального ответа.

Я иду в комнату и хватаю телефон. Что делают в таких случаях?

Бегут в аптеку? Звонят в скорую? Изгоняют демонов? ЧТО???

Кормят остатками батончиков — пока Диана от них не сдохнет.

Я откладываю мобильник и успокаиваю себя.

Думай.

ДУМАЙ!

Сахар. Глюкоза. C6H12O6. Пять гидроксильных и одна альдегидная группа. При окислении образует глюконовую кислоту. Есть оптический изомер. Графическая запись напоминает бумажного журавлика из японского оригами. Журавль в Японии — символ надежды и долголетия, и…

И это никуда не приведёт.

Я тру виски, затылок — пытаюсь хоть как-то взбодриться.

Диана съела вагон сникерсов. Недавно. Да, прошло не так много времени с моего ухода, и… и большая часть батончиков ещё, наверное, бултыхается в желудке. Ага? Сколько там говорили на биологии? 2–3 часа?

— Ты можешь идти? Можешь?

— АХХХААХААА! — доносится из прихожей.

Мигом покрывшись потом, я бросаюсь туда, хватаю Диану под мышки и тяну к ванной. Она хохочет мне в лицо невидимым ацетоновым облачком, сползает на пол.

— Че