Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

class="p1">Я шепчу: «Да идите в пень!», хватаю ледяную бутылку и подношу к губам. Вблизи горлышко выглядит бездонной чёрной дырой. Туннелем в ленту Мебиуса, в замкнутый круг наподобие гоночной трассы, из которой нет выхода.

Нос щекочет запах дрожжей и трав, пальцы немеют от холодного стекла.

Я могу не пить.

По фигу на мнение Валентина и Дианы.

Они вообще на меня не смотрят — каждый погрузился в свои мысли, как в тёмное гнилое болото, и не спешит оттуда вылезать.

Да и если смотрят — что с того?

Я разглядываю золотисто-синюю бутылку на просвет. Солод, хмель, дрожжи… спирт. Этанол. C2H5OH. Температура кипения: градусов 70 по Цельсию. Температура плавления: минус 100 с чем-то. В норме летучая, горючая, прозрачная, бесцветная жидкость. Получается в результате спиртового брожения или гидратации этилена. Попадая в организм, убивает нервные клетки и вызывает привыкание. А ещё превращается в ацетальдегид, в яд, разрушающий ДНК, вызывающий мутации. А ещё…

Я стискиваю зубы, и навязчивый лектор отключается. Ничего не произойдёт от одного глотка. Наверное, желудок стянет от холода, и на языке останется привкус дрожжей, но голова никуда не уедет. Я не усну, не зазвучат фанфары, не выстрелят пушки. Промолчат и Валентин, и Диана.

Им всё равно.

По фигу.

По барабану.

Разве что пара моих нервных, очень нервных клеточек наконец заткнутся.

Я взбалтываю бутылку, зажмуриваюсь и заливаю немного «Боброффа» в себя.

***

Город заливает зеленовато-голубой зыбкий полусвет. Гололёд. Холод. От пива меня укачивает, и я бреду в полузабытьи, путаю улицы, мосты, дома. Они вторят моим чувствам: парят по отдельности друг от друга, бледные и воздушные, будто тают в изумрудном дыму северного сияния.

— … — бормочет кто-то сбоку.

В мой разум проникает стук шагов по инистому асфальту. Стенает пожарная машина; проплывают мглистые тени прохожих, и оранжевым кляксами горят в прибое фонари. Море гудит, вздыхает, брызгается; тянет морозом и солью.

Я с трудом вырываюсь из цемента мыслей, оглядываюсь: Валентин упал и неудачно пытается подняться. Знаете, как те жуки, которые не способны перевернуться со спины на брюшко.

— Да че ж ты не стоишь? — ворчу я и ставлю его на ноги. Отряхиваю. Куртку Валентин носит рыжую, как морковка, немецкую и при трении поверхностей даёт под шестьдесят децибел. Я накидываю ему на голову капюшон и поворачиваю в сторону «Салюта».

Подталкиваю.

Мы проходим до мостика над ручьём, перебегаем на другой берег по ржавым, просевшим трубам. Панельки сменяют деревенские дома, лают бешеные собаки из-за заборов. Валентин будто трезвеет и замерзает. Зубы его отбивают что-то испанское, на манер кастаньет; у часовни Татианы Мученицы он снимает шапку и долго крестится, долго молится. Наконец выдаёт:

— Он з-знает.

— Ты про че?

— Дед. Этого н-нелюдя.

«Знает», — молнией сверкает в животе.

Я киваю на дорогу:

— Пойдём, Валь. Холодно.

— Он его знает!

— Давай ты сначала выспишься.

Валентин, покачиваясь, смотрит на меня, потом шагает прочь. Мы продолжаем наше паломничество по ночному Северо-Стрелецку, и Валентин останавливается у каждой встречной церкви и часовни, у каждой молится, крестится, шепчет под нос.

В общем, можно понять, почему Диана не пошла с нами.

Минут через десять впереди набухает холм в вековых соснах, а на его вершине разрастается здание отеля «Салют», цилиндрическое, похожее на ложку-веретено для бетонного мёда. Оно будто полыхает зелёным пламенем с фиолетовым отливом — так низко плывёт над крышей северное сияние. Вывеска «С А Л Ю Т» блестит в этом чужеродном свете, хотя вместо гостиницы внутри давно сделали общежитие для работников заводов. Половина нашей гимназии обитает здесь, и эта половина шутит, что снимает номера в пятизвёздочном отеле.

Я задираю голову и отсчитываю восьмой этаж.

Там живёт Валентин в городской квартире деда.

Там же, дверь в дверь, живёт Олеся.

Валентин словно понимает мою мысль и останавливается, икает.

— Не хочу. И-ик!

— Че?

— Не хочу т-туда.

— Валь… — Я пытаюсь придумать вразумительную причину для него идти домой, в пустую квартиру, и не могу. — Ос… оставайся у меня.

Уже к концу фразы становится понятно, как глупо звучит предложение.

Что-то вроде «Оставайся третьим лишним: со мной и Дианой».

Или «Оставайся пятым колесом, Валь».

Или «Оставайся собаке пятой ногой?»

Наверное, понимает это и Валентин — он хнычет, как ребёнок: «Не хочу-у!»

Я прикрываю глаза, стискиваю челюсти и несколько секунд борюсь с усталостью, холодом и раздражением.

— Валь, мы сделаем вулкан. Хочешь? Настоящий вулкан, как Вероника Игоревна показывала. Вулканище! Нам только много кислоты нужно… я раздобуду… придумаю. Хочешь? Только сейчас давай ты… домой? Ну? Хочешь вулкан?

— Большой, — капризным голосом отвечает он и даёт развернуть себя к «Салюту».

Мы поднимаемся по подъездной дороге, заходим в сумрачное, дурное фойе из серого камня. С эпохи отеля тут осталась стойка администратора, где сочно храпит вахтер. Ещё имеется столовка в соседнем помещении и часы, которые должны показывать время в Москве, Нью-Йорке и Токио, но дружно остановились за минуту до шести.

Лифт не работает, и вся тяжесть этого бесконечного дня скапливается в ногах, когда мы поднимаемся пешком. Лестницу не освещают, Валентин то и дело спотыкается, и порой мне приходится волочить его на себе. Пахнет сыростью, и меня пробирает озноб от ощущения, что я опять оказался в «Трубах» и отец Николай опять исполняет диковатую литургию с сумкой. В голове проносятся садо-мазо фотографии из коробки, и статья, и письмо, и патроны, и аптечные купоны, указывающие все как один на район за вокзалом.

— Ты видел Веронику Игоревну в Афгане?

— П-прости?

— Вероника Игоревна. Афган. Вынь бананы из ушей!

Я не надеюсь на вразумительный ответ Валентина, так и получается. Он достаёт платок, сморкается и выдаёт не в тему:

— Св-вердловск.

— Че?

— Дед с-сказал.

— В смысле?

— «Вероника Игоревна», «Свердловск». Н-ну что непонятного?

— Погоди-погоди. — Я приостанавливаюсь. — Когда это?

— Просил … ик… тебе про Свердловск, и купить ем-му нагнетсов… наггетсов. Я всё за… забыл. Получается, сказать тебе, купить — мне. Цветы детям, бабе — м-мороженое.

Я открываю рот, но внутри черепа будто проносится ветер и сметает мусор памяти и мыслей куда-то под плинтуса.

Свердловск?

Я уже слышал об этом Свердловске. Только где? О какой ипостаси Вероники Игоревны?

Несмотря на усилия, в моей оперативке так ничего и не всплывает: слишком устали и тело, и мозг.

Валентин тоже приостанавливается и мутно глядит на меня.

— А что там-м-м с твоими «Трубами»? И-ик!

Страх сковывает живот, ноги примерзают к лестнице.

Я же спрашивал о «Трубах» в чате класса.

Отца Николая нашли в «Трубах».

Сколько времени нужно, чтобы