Советский атомный проект. 1930-1950-е годы - Геннадий Александрович Куренков

машинисток). Если тексты печатались, то ключевые слова пропускались и затем вписывались вручную конструкторами. Вместо научных терминов писались кодовые слова. Так, например, нейтроны назывались “нулевыми точками”. При этом информация строго разграничивалась». Так, в своей работе «Секретные академики. Кто сделал СССР сверхдержавой» В. С. Губарев цитирует воспоминания академика Юрия Золотова: «Ведь в те времена секретность была жесточайшая, и очень многие исследования я проводил вслепую, не догадываясь, где именно они будут использоваться. К примеру, знаю, что на комбинате “Маяк”, но там я не был». Академик Ю. Б. Харитон вспоминал: «Поймите, я даже в своем рабочем кабинете в присутствии самых близких сотрудников не произносил этого слова никогда… Десятилетиями мы воспитывались в особом режиме секретности и настолько привыкли к нему, что он стал частью нашей жизни…» Так, к примеру, описывается работа Курчатова с документами: «Тексты документов он должен был писать собственноручно, а сведения, полученные от разведки, рекомендовалось доводить до ближайших своих соратников лишь в устной форме. Все настолько было засекречено, что в самой разведке подлинники агентурных сообщений не доверялись даже переводчикам и машинисткам, они оставались навечно в рукописном виде. Делалось это во имя того, чтобы до минимума свести число посторонних глаз. Даже сотрудники резидентур не знали, что оценку их разведдеятельности и новые задания по атомной проблеме дает Курчатов. Его имя как руководителя проекта было в то время скрыто под фамилией “Бородин”»[433]. И еще один иллюстрирующий отрывок: «Возвращаемые от Курчатова агентурные материалы разведки, представленные в подлинниках, подшивались в дело “Энормоз” (в переводе чудовищный, колоссальный), а если это были вторые или третьи экземпляры, то, по указанию Квасникова, они уничтожались специально созданной комиссией. Благодаря такой вот четко отлаженной системе учета документов и соблюдения норм конспирации в работе с ними ни одна спецслужба Запада не имела представления о том, что в Советском Союзе тоже начали работать над атомной бомбой»[434]. А. Б. Максимов в книге «Атомная бомба Анатолия Яцкова» отмечал: «Даже ближайших сотрудников не решался глава отечественного атомного проекта знакомить со всем объемом развединформации. Не решался и не имел права! И все время “круг допущенных” был крайне ограничен… Юлий Борисович Харитон удивился, когда увидел курчатовский автограф с просьбой допустить к ознакомлению с документацией “проф. Харитона”, кроме… определенных страниц: “Я-то считал, что знаком с информацией в полном объеме. Материалы разведки я читал в Совете Министров, в его Первом главном управлении, ставшем в последствии Минсредмашем… Иногда они поступали на объект”».

Особое внимание для работы на закрытых объектах, конечно, предъявлялось к подбору кадров. Сохранение режима секретности касалось всех – и рядовых работников, и высокопоставленных руководителей, невзирая на их прежние заслуги и должности. Люди проходили проверку на возможность работы с секретными материалами и документами. В советскую атомную отрасль, как и, к примеру, в США, тщательность подбора кадров определялась не только профессиональной пригодностью, но и оценкой их по политическим мотивам. В СССР режимно-секретные органы в обязательном порядке инструктировали о правилах личной переписки, о неразглашении места дислокации города, объекта, лаборатории, предприятия и др., его руководителях, об установленном режиме и секретных данных, с которыми они ознакомятся в процессе работы или при общении с проживающими. При оформлении на работу каждый заполнял подписку о неразглашении государственной тайны. Подписка, например, в 1947 году, содержала предупреждение о возможности привлечения к уголовной ответственности в случае разглашения секретных сведений согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР от 9 июня 1947 года, предусматривающему наказание в виде лишения свободы сроком от 4 до 15 лет. Режимно-секретными органами и командованием войсковых частей, обеспечивавших охрану объектов, предъявлялись чрезвычайно высокие и жесткие требования к организации и соблюдению объектового режима. В свою очередь, кадровый костяк руководителей режимно-секретных подразделений составляли офицеры госбезопасности и МВД. Следует отметить, что одновременно со строительством и запуском в промышленную эксплуатацию объектов шло оснащение их техническими системами физической защиты, контролем и учетом. Более того, в 1945–1953 годах для контроля за обеспечением режима секретности, оперативного решения возникающих режимных вопросов, в том числе и связанных с охраной, выработки по этим вопросам предложений для руководителей Спецкомитета на каждом ядерном предприятии и в каждом научном учреждении создается институт уполномоченных Совета Народных Комиссаров СССР. В основном это были генералы НКВД. Они должны были работать во взаимодействии с директорами учреждений. Также в функции уполномоченных входило сообщать лично Л. П. Берии обо всем происходящем в учреждениях и оказывать помощь в организации работ. Уполномоченные СНК, затем Совета Министров СССР, были наделены большими правами, и фактически они несли ответственность за организацию режима секретности проводимых работ. Советскому Союзу удалось обеспечить секретность своего атомного проекта, и атомный взрыв на советском полигоне 29 августа 1949 года явился поистине психологическим ударом для официальных, а также научных и общественных кругов США и всего мира.

Одним из направлений работы по защите государственной тайны является защита «секретоносителей», т. е. в нашем случае физическая защита ученых и организаторов атомного проекта. Органы госбезопасности осуществляли целый комплекс мер для охраны крупнейших ученых и секретов, которыми они владели. Естественно, данная защита предоставлялась не каждому. Основные выдающиеся ученые – организаторы атомного проекта И. В. Курчатов, Ю. Б. Харитон, А. Д. Сахаров и др. – такую защиту имели. Это было обусловлено тем, что, с точки зрения обеспечения защиты информации и обеспечения секретности, выдающийся ученый представляет собой для государства очень большую ценность. Во-первых, он владеет научными секретами в военно-технической сфере. Во-вторых, ученый должен обладать научным потенциалом, т. е. творческими и организаторскими способностями, возможностями в совершении научных открытий и технологий, которые потенциально могут быть им осуществлены. В-третьих, очевидно, что на обучение и подготовку выдающегося ученого в области ядерной физики и др. государство затрачивает огромные средства, поэтому его ценность может определяться прямыми и косвенными затратами.

Следует отметить и роль организаторов и руководителей системы обеспечения безопасности и обеспечения секретности атомного проекта СССР. Наряду с Л. П. Берией, П. М. Фитиным, упомянем и непосредственного исполнителя – заместителя начальника Главного управления контрразведки «Смерш» Наркомата обороны СССР (в 1943–1945 гг.), заместителя начальника Первого главного управления по режиму, генерала П. Я. Мешика. Как отмечал в своей работе «Исторический аспект создания в России закрытых административно-территориальных образований» Д. Н. Нарыков, его основной задачей являлось обеспечение полной секретности работ, охрана объектов, формирование кадров. Именно П. Я. Мешик является организатором создания закрытых зон, городов и поселков, а также режима проживающих в них работников атомной промышленности и специалистов, привлеченных из других ведомств. Под его руководством строились и укомплектовывались оборудованием и эксплуатационным персоналом все объекты и обеспечивающие службы, возводилась инфраструктура жизнеобеспечения закрытых населенных пунктов, создавались зоны охраны объектов и населенных пунктов, формировались и поддерживались особые режимные