СВО XVII века. Историческое исследование - Илья Рыльщиков

Из нескольких ранее упомянутых поговорок, здесь приведу только одну: «в бане тесно толь одному мне место».

Уверен, что в разговорной речи поговорки тогда сыпались, как дождевые капли под летней радугой. Наши пращуры не говорили, а плели кружева, рисовали морозные узоры.

Поп Иван, подписывая челобитную за своих прихожан, называл себя «Иванищем», Томило – «Томилищем», а Григорий – «Григорьищем». А женщины как себя именовали, обращаясь к государю: «Марьица», «Натальица», «Дарьица». Называли себя рабами и холопками, да только в этом не чувствуется никакого самоуничижения. Имена звучат, как колокольчики русской тройки.

А ещё же есть обращения. Одно неустановленное лицо пишет другому незнакомцу в частной переписке: «Государю своему челом бьем пав на землю да лица земнаго». Наверняка человек хотел показать своё почтительное отношение. Получилось образно. В другом письме козловский сын боярский обращается к воеводе, судя по всему, Добренского уезда: «Здравствуй государь Юрья Ермолич на многия лета и покровен десницаю всемогущего Бога на веки са всем своим блогочестивым домом». У сына боярского и его товарищей пропали «собаченьки» или собачонки. Он пишет: «Брадили на полях (…) и прапали у них в то время три сабаченки гончих. А в той же степи в то время были добринския охотники. Умилосердися государь Юрья Ермолич (…) только те сабаки объевятца у добренских охотников пожалуй».

Из книги Алексея Волынца «Оленья кавалерия» узнаём, что в начале XVIII века казаки, добравшиеся до Камчатки, вулкан называли «огнедышащей горой». В той же книге находим подобные нашим примеры красоты русского языка XVII века. Приведу только одну цитату: «Дошел я в Анадырской острог с великою нуждою потому что нововерстанные служилые люди в дороге неискусны и непоспешны и рыбный корм им не за обыкность многие в дороге за скорбно и обезножели…». В книге «Оленья кавалерия» таких образцов старинной речи очень много.

Ровно тот же язык добренских челобитных использует протопоп Аввакум в своём житии: «Брели пеши, убиваясь об лёд. Страна варварская, иноземцы не мирные. Отстать от лошадей не смеем, а за лошадьми идти не поспеем, голодные и измученные люди» или «Долго ли эти мучения будут? (…) До самыя до смерти» (…) «Добро, Петрович, индо еще вперёд побредем», потому что он на нём разговаривал и думал, как и многие вокруг него. В «Сказании о взятии Азова», в «Повести о Горе-Злочастии», в «Повесть о Шемякином суде» и во множестве других произведений русской литературы XVII века мы видим знакомую и родную лексику, ту же, что и в проанализированных мной добренских документах. А что с нею, с этой лексикой, происходило по прошествии времени?

После петровских и, в особенности, екатерининских преобразований, наш язык заметно изменился, несколько утеряв простоту, стройность, лексическую прозрачность, певучесть. Западноевропейское влияние на русский язык, после которого произошла его унификация и универсализация, скорее всего, оказалось полезным для развития науки и производственных технологий в России, но красоту, яркость, звучность, поэтику повседневный наш язык вследствие произошедших изменений отчасти утерял. Однако же эти краски русского языка попали в сказки Пушкина. У Лескова и Тургенева в произведениях мы находим живую разговорную народную речь. В сказках Ершова и Бажова можно обнаружить подобные же образцы исконной, корневой лексики. Вообще-то достаточно много было сказочников, беллетристов-народников и бытописателей в XIX веке и в начале ХХ столетия. Если поискать, крупицы разговорного народного языка можно найти во множестве произведений различных авторов. Региональные отличия в это время были уже весьма заметны.

А разговорный язык Черноземья, в первую очередь, однодворческие диалекты, кем были зафиксированы в русской литературе? Однодворцы, как мы с вами знаем, это в том числе наследники драгунов, рейтаров и солдат, служивших в городах и уездах Белгородской черты. Из писателей заметных, но всё же не дотягивающих до уровня русских классиков обязательно нужно отметить Александра Ивановича Эртеля. Он родом из Воронежской губернии, из мест, отдалённых от Доброго всего лишь на 130 километров. В диалогах в его произведениях мы находим очень знакомую, похожую на добринскую XVII века, речь:

«– Ты лучше, Миколаич, чем про землю, про гром да про молонью расскажи нам, дуракам, альбо про месяц!» («Записки степняка»)

«– Чего ты, Лазарь, беспокоишь Андреича, – с упрёком заметила Устинья Спиридоновна, – стало быть, ты умом-то обносился…» («Записки степняка»)

«– На этой его пашне ежели голыши посеять – и те, гляди, дурманом обродятся» («Волхонская барышня»).

На страницах произведений Эртеля встречаются и описания быта жителей русской степи, то есть однодворцев – потомков драгунов, солдат и рейтаров с Белгородской черты.

Однако пальму первенства в описании однодворцев, без всяких сомнений, удерживает Иван Алексеевич Бунин. Множество портретов однодворцев, изображение их традиций, их быта, их особенного говора имеется в его художественных произведениях и дневниках. Бунин то описывает волхва-целителя, богатого, хозяйственного и благообразного однодворца, где-то сообщает о вечной вражде однодворческой и барской деревень, то живописует девку-однодворку, одетую в свою особенную характерную праздничную одежду, то упоминает о каком-то особом однодворческом говоре и даже о грубом однодворческом голосе. В романе Ивана Бунина «Жизнь Арсеньева» есть вот какое упоминание: «В селе мужицкие дворы все большие, зажиточные, с древними дубами на гумнах, с пасеками, с приветливыми, но независимыми хозяевами, рослыми, крупными однодворцами».

В часто цитируемом бунинском признании в любви к крестьянству в рассказе «Антоновские яблоки», автор ведь речь ведёт именно об однодворцах. Вот как выглядит деревня Выселки: «Осень – пора престольных праздников, и народ в это время прибран, доволен, вид деревни совсем не тот, что в другую пору. Если же год урожайный и на гумнах возвышается целый золотой город, а на реке звонко и резко гогочут по утрам гуси, так в деревне и совсем не плохо». И далее следует подробное описание деревни и признание в любви мужику: «Под стать старикам были и дворы в Выселках: кирпичные, строенные еще дедами. А у богатых мужиков – у Савелия, у Игната, у Дрона – избы были в две-три связи, потому что делиться в Выселках еще не было моды. В таких семьях водили пчел, гордились жеребцом-битюгом сиво-железного цвета и держали усадьбы в порядке. На гумнах темнели густые и тучные конопляники, стояли овины и риги, крытые вприческу; в пуньках и амбарчиках были железные двери, за которыми хранились холсты, прялки, новые полушубки, наборная сбруя, меры, окованные медными обручами. На воротах и на санках были выжжены кресты. И помню, мне порою казалось на редкость заманчивым быть мужиком. Когда, бывало, едешь солнечным утром по деревне, все думаешь о том, как хорошо косить, молотить, спать на гумне в ометах,