СВО XVII века. Историческое исследование - Илья Рыльщиков

злодей-воевода отлавливал нищих. «Вдова бродящая» Палашка, прося милостыню, ходила с тремя дочерьми на выданье меж дворов из села в село по Добренскому уезду. Ей пришлось это делать, потому что её мужа драгуна Василия Ермолова Албычев велел заключить под стражу, после чего он умер «без покаяния». В данном случае, воевода допустил ещё и грубое нарушение православной традиции: священника к умирающему Василию Ермолову не позвали, уже мёртвого, его подкинули в тюрьму, а потом, через неделю, постарались тихо и незаметно закопать на кладбище без отпевания. В это тёмное дело были вовлечены рядовые драгуны, которые согласно очереди, оказались на карауле. О произволе воеводы узнали в городе. Такого дива дивного Доброе Городище ещё не видывало, чтобы покойника закопали в землю, как собаку, без причастия и отпевания. Вдова, оставшись без мужа, пошла «кормиться по миру Христовым именем». Тут-то её с дочерьми люди Албычева и схватили. Дочерей отвезли в данковское поместье воеводы – там всегда работы много, а рабочих рук не хватает. А вдову Палашку кинули в острог – она ведь отказалась подписывать «служилую кабалу» и идти к Албычеву во двор. Дочек насильно выдали замуж за покладистых неимущих драгунов. Возможно, на женихов ненасытный воевода имел те же виды: раз жена твоя баба крепостная, ты тоже кабалу подписывай и езжай в данковское поместье. Сама Палашка на допросе говорила, что она дочь сокольского драгуна, а не крепостного, что «записки в холопстве за ней никакой не было», что отец трижды приезжал за ней, даже выкупить хотел. Но Албычев уже вошёл в раж – не смей ему перечить. Он стращал, что заморит непокорную вдову голодом, что её тоже, как собаку, закопают рядом с мужем. В Добром и в уезде тихо роптали:

– Это что же делается? Это он так с любым из нас может поступить.

Ещё один захват произошёл с «девкой Катеринкой». Вот что она рассказала: «Да у сыску ж с обыскными людьми объявилась девка а в роспросе сказалась Катеринкой де ее зовут Тихонова дочь из Колуги и с Покровского села. Жила де она в том селе Покровском у попа а как попа зовут и она де того не упомнит. А было де село Покровское за боярином за Микитою Ивановичем Романовым. А привез де меня в Добренской уезд зять мой Оношка Иванов. И жили де они в Добренском уезде в Колыбельском у кузнеца у Ивашка. И Дмитрей де Албычев взял зятя ее Оношку и з женою и з детьми и с нею Катеринкою. Оношку з женою с Оксюткою ссылал к себе в деревню в Донковской уезд. И зять де ее там пропал безвестно. А сестра де ее Оксютка и нынеча у нево Дмитрея в деревне. А ее де Катеринку Дмитрей Албычев держал у себя во дворе и по се время. И как де Дмитрей Албычев съехал в Сокольской и я де с двора ушла и прибежала к сыску ведаючи государев указ чтоб де меня велел государь освободить».

Получается, что захват людей, тех, кто не в состоянии был сопротивляться произволу, Албычев превратил в систему.

Но на этом злочинец не останавливался. Жажда обогащения подсказывала ему всё новые и новые схемы. В том же 1661 году царь повелел купить в городе и в уезде «ржи и овса для донского отпуска» на 500 рублей «по вольной», то есть по рыночной цене. Албычеву пришло финансирование из столицы, из расчёта, что закупка будет проводиться именно по «вольной цене». Однако воевода вынудил добренцев продавать хлеб для донского отпуска по заниженным ценам. «Да из тех же денег он Дмитрей себе имал по гривне с четверти и больше а целовальникам велел имал по 2 копейки а подьячему Митьке Гришнину по алтыну». Правильно, нужно в преступления против государя втянуть ещё и своих подчинённых, чтобы разделить с ними ответственность.

Этого ему показалось мало. Собранную рожь на помол на мельницы добренцев Албычев возил в маленьких кулях, а за мукой посылал с большими кулями и вынуждал в них муки насыпать сверху по две горки. Добренцы сообщали: «а досыпали мы де тое муку своею мукою». Как помним, за помол воевода не расплачивался. Получалась тройная выгода. Или уже даже не тройная. «А што де той муки оставалось лишек и он де Дмитрей муку и крупу и толокно велел отсыпать на себя в кули». Дмитрий парировал на очной ставке: «что де оставалось тое муки и толокна и круп лишок и он де Дмитрей тот лишок просил у градских людей себе в честь». Ничуть не смущаясь, Албычев под «свою» муку занял государевы амбары и начал присвоенным тут же торговать. «Албычев хлеб в городе ночью насыпает воронежцы и романовцы и харьковские черкасы и добренской драгун Потапко Бочаров». Потапа Бочарова добренцы назвали «ведомым вором». Об этом человеке выше шла речь: в одной из предыдущих глав сообщалось, что он смог отстоять своё право оставаться в драгунах, когда его хотели вернуть в крепостные к боярину Морозову. «Тот де Потапко с тем хлебом ходил насыпав возов с К (20) на Коломну продавать. У нас де в селе Ратчине и подводы нанимал». Черкасам ночью загрузили четей пятнадцать или двадцать хлеба. Романовцу Медведеву из царёвых житниц всю ночь мерили рожь: «Капран Полунька Колмаков сказал я де в то время с своим капранством стоял в городе на карауле и ночь де всю мерили рожь». Целовальник, выбранный из драгун «Минька Сасыкинской сказывал»: «застал человека его Дмитреева Афоньку которой у него во дворе ведал. И он де из житниц государеву рожь мереет приезжему человеку один воз и смеючись де мне говорил чаят де тут драгун государево зерно было. И велел де мне запечатать опять житницу. И я де ему говорил что де нам и печатать коли вы от житниц наши печати срываете. Только де я в ту пору опять житницу запечатал и про то мы сказывали всему городу всяких чинов людем в таи что боялись явно сказывать ево Дмитрея». «Сказывали в таи» – значит «в тайне», «таясь». По сути, воры в открытую насмехались над государем.

Полного учёта украденной ржи нет, но, возможно, речь шла о десятой или даже о пятой части хлеба, собранного «в донскую посылку». Албычев незаконно сбывал не только свежие хлебные запасы, сделанные уже при нём. Предыдущий воевода Фёдор Перхуров при передаче города оставил около ста четей хлеба в государевых житницах, не записав его. Так сказали целовальники на допросе. Скорее