Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

это был не мой голос, а голос той, кем я стала под маской, той, кого маска вырастила из моего гнева и бессилия. — Выпороть. Публично. Пусть все видят, что бывает с теми, кто не уважает королеву.

Толпа ахнула — разом, синхронно, как один организм — и по лужайке прокатился возбуждённый, жадный шёпот:

— Она серьёзно...

— Боги, она правда...

— Смертная приказывает пороть фейри...

Стражники потащили Лилиандру к центру площадки, где стоял столб — толстый, деревянный, потемневший от времени и, возможно, от крови тех, кого привязывали раньше — и развернули её спиной к зрителям, запястья обмотали верёвками, которые впивались в кожу, оставляя красные следы.

Один из стражников резко и грубо дёрнул ткань её платья, и алый шёлк разорвался с треском.

Лилиандра разрыдалась громко и некрасиво, слёзы текли по лицу, размазывая краску вокруг глаз, и голос срывался на всхлипы:

— Пожалуйста... умоляю... не надо... я больше не буду... никогда...

Второму стражнику мальчишка-слуга принёс плеть. Длинную, кожаную, сплетённую из нескольких ремней, с жёсткими узлами на концах.

Стражник встал позади Лилиандры, поднял руку и замахнулся.

И что-то внутри меня дрогнуло.

Секунда — одна-единственная секунда — когда маска ослабила хватку, и я увидела, что собираюсь сделать.

Я приказала пороть женщину. За то, что она коснулась Морикая. Я стою и смотрю, как её собираются ударить. И часть меня хочет этого.

Взгляд метнулся в сторону.

Морикай.

Он стоял у края площадки, в нескольких шагах от меня, и серебряные глаза смотрели — не на Лилиандру, не на стражника, а на меня.

И в этом взгляде я увидела всё. Боль. Страх. Не за себя — за меня. Он видел, как я меняюсь, как маска съедает меня, превращает в того, кем я не являюсь. И его губы беззвучно сформировали одно слово:

Верена.

Не королева. Не величество.

Верена.

Моё имя, которое он произнёс так, будто пытался вернуть меня.

Но маска не отпускала.

Стражник опустил руку — резко, с силой — хлыст просвистел в воздухе, и я видела, как он приближается к бледной спине, как через секунду кожа разорвётся, брызнет кровь.

— СТОП!

Крик вырвался сам, громкий и отчаянный.

Хлыст замер в дюйме от кожи — так близко, что несколько ремней коснулись спины, оставили тонкие красные линии.

Стражник обернулся, посмотрел на меня вопросительно.

Лилиандра выдохнула, и плечи опустились от облегчения.

Маска на лице вспыхнула ярко и требовательно и голос зашептал: нет, продолжай, не останавливайся, она заслужила.

Я шагнула вперёд, протянула руку.

— Дай мне хлыст.

Абсолютная тишина.

Стражник моргнул, не понял.

— Ваше величество?

— Дай... Мне... Хлыст, — повторила я медленно, чётко, и голос был холодным, как лёд. — Я сама накажу её.

Лилиандра дёрнулась в верёвках, обернулась через плечо, и в фиолетовых глазах плескался чистый и неприкрытый ужас.

— Нет... — прошептала она надломленно. — Пожалуйста, нет...

Стражник протянул мне хлыст, и я взяла его. Сжала пальцы, почувствовала вес — тяжёлый, ощутимый — и узлы на конце плети качнулись, тихо звякнув друг о друга.

Подошла к Лилиандре медленно, и каждый шаг отдавался глухим стуком в ушах — не туфель по траве, а сердца, которое билось слишком быстро, слишком громко.

Остановилась позади неё, так близко, что видела, как дрожит её спина, как вздрагивают плечи от всхлипов, как по позвоночнику стекает капля пота, оставляя влажный след на бледной коже.

Маска шептала — непрерывно, убедительно, словно это был мой собственный голос, а не чужой: она заслужила, она коснулась его, она посмела, покажи ей, научи, пусть запомнит.

Я подняла хлыст над головой.

Лилиандра зажмурилась, вжалась в столб, и губы беззвучно шевелились — молитва, может быть, или просто имена богов, которых она призывала на помощь.

Замахнулась.

— Сейчас ты узнаешь, — голос вырвался хриплый, чужой, — что значит касаться чужого.

И в момент, когда плеть была в дюйме от кожи, когда всё должно было решиться, когда пути назад не было, над лужайкой протрубил рог.

Один протяжный звук — чистый, ясный, окончательный, как приговор.

Маска на моём лице ярко, ослепительно вспыхнула, словно молния ударила прямо в неё, и я почувствовала, как она начинает отрываться, сдираться, как вторая кожа, которая приросла и теперь рвётся с мясом.

Слетела, упала к ногам с тихим стуком, и мир рухнул.

Ярость мгновенно погасла, как свеча, которую задули одним резким выдохом, и на её место хлынули другие чувства: ужас, стыд, осознание, которое ударило в грудь тараном, выбило воздух из лёгких.

Хлыст выпал из пальцев, упал на траву с глухим шлепком.

Корона исчезла с головы, а платье начало медленно, мучительно медленно таять, превращаясь в дым, который рассеивался в воздухе, и через секунду я стояла обнажённая, босая, без единой нитки на теле.

Ноги подкосились.

Но прежде, чем я упала, что-то тяжелое и тёплое меня накрыло — ткань, грубая, пахнущая дымом и кожей — и сильные руки подхватили, подняли и прижали к груди, словно я ничего не весила.

Морикай.

Он укутал меня в плащ — чей-то, стянутый с ближайшего стола или со стула — закрыл от взглядов, прижал к груди, и я почувствовала тепло его кожи, биение сердца под ухом.

Сам он тоже был обнажён, маска исчезла, ошейник растворился, одежда испарилась, оставив только цепь у ног, которая медленно таяла, но ему, казалось, было всё равно. Он крепко меня держал, защитно, и не обращал внимания на толпу, которая смотрела, шепталась, тыкала пальцами.

— Всё хорошо, — прошептал он хрипло. — Это была маска. Не ты.

Но я знала.

Знала, что маска не создала ярость. Она только выпустила то, что я прятала.

К нам подошёл Дориан лёгкими, почти танцующими шагами, и на лице как всегда играла улыбка, такая широкая, такая довольная, что казалось, он вот-вот рассмеётся от восторга.

— Боги, — выдохнул он, и голос дрожал от эмоций. — Боги, это было... это было великолепно!

Он остановился перед нами, и глаза блестели искренним, неподдельным восхищением.

— Ты превзошла все мои ожидания, дорогая, — продолжил он, и в голосе слышалось что-то похожее на гордость. — Я видел многое за свои века, но это... это было произведением искусства!

Протянул руку, и его пальцы коснулись моего лица — нежно, почти ласково — убрали прядь волос, которая прилипла к влажной от пота щеке.

Морикай дёрнул меня в сторону, отстранил от Дориана, и руки сжали крепче, а в серебряных глазах вспыхнуло