И ты это видел - Давид Зильберман

— А вы приготовьтесь! — пригрозил я двум остальным, прервав Арнольда.　

Арнольд, как говорится, «раскололся», как стеклышко. Он был, оказывается, радистом, хоть и невелик чином, но шифровал и передавал команды о дислокации и перегруппировках частей — это тогда командованию немало пригодилось. Он рассказал, кроме того, что на этом участке фронта против нас действуют в основном курляндские немцы — прибалтийские фольксдойче[174], среди них много обмороженных, они очень страдают тут от непривычных холодов. В заключение он снова спросил, оставят ли его в живых после этих правдивых показаний.　

— Ваша жизнь не представляет для нас никакой ценности! Посмотрим! — продолжал я над ним измываться, — послушаем, как другие будут разговаривать.　

Допросы окончились глубокой ночью. Я был совершенно без сил. Уже до этого не спал несколько ночей подряд — всё тревоги и подъемы, то бежим к орудиям, то опять вахта.　

— Уведите пленных, утром переправьте их в лагерь, только примите все необходимые меры предосторожности! — приказал командир сопровождающим, а мы еще надолго остались анализировать материалы допроса, готовить отчет командованию.　

— Что будет с ним? — мучили меня угрызения совести. Переправлять пленных сейчас очень опасно. Немцы простреливают все наши подходы. У нас с тылом поддерживается связь только через единственную дорогу. Попадут под горячую руку и уложат их, как пить дать, «при попытке к бегству». Ну и пусть! Это им будет за моих родителей и сестру! Но тут же другой голос мне возражает: «…но это же Арнольд! Розовощекий Нольдик! Видела бы его сейчас его мама!» И на меня, будто видение, устремляются добрые глаза, и я уже слышу ласковый голос на лестничной клетке: “Bubi, mein lieber Knabe, hier ist ein frischer Kuchen…" («Буби, мой милый мальчик, вот тебе свежий пирожок»).　

Нет, я не сделаю этого! Пусть надо мною будут смеяться как угодно, я все равно никому из наших этого не расскажу. Да они это и не поймут, только засмеют меня за сентиментальность.　

После того что немцы совершили, каждый из наших солдат готов был любого немца растерзать на куски и, наверное, был бы прав. Но я должен сопровождать моего фрица до самого лагеря, спасти моего «Бисмарка». Пусть он когда-нибудь, если выживет, расскажет об этом своей сестре Зиге и маме… Пусть они знают, вспомнят, что был такой Буби…　

— Товарищ командир полка! — обратился я официально. — Разрешите мне сопровождать пленных, я полагаю, что смогу еще кое-что выжать из них по дороге.　

— А не устал ты, Цейтлин? Может, отдохнешь? Сегодня ночью опять качать фрицев будем, теперь ты будешь все время у меня работать в штабе. Молодцом трепал их и раскалывал. Здорово это у тебя как-то получается. Но если хочешь, иди, только не задерживайся, время, сам понимаешь, какое…　

После короткого отдыха к шести утра нас подняли, дали двух конвоиров, и мы повели пленных. Буран улегся, взошло солнце. Пальба вокруг прекратилась, было непривычно тихо, слышался только скрип сапог идущих впереди немцев.　

— Стой! Перекур! — остановил я их. — Reinschüssel! Zu mir! (Рейншюссель! Ко мне!), — окликнул я Арнольда, шедшего впереди колонны. Он вяло подошел и остановился в нескольких шагах. В глазах его застыл испуг — наверное, подумал, что здесь их будут расстреливать. Но я теперь мог говорить с ним о чем угодно, мои товарищи-конвоиры не понимали по-немецки ни слова.　

— Шкура! Посмотри мне прямо в глаза! Может, узнаешь? — выпалил я ему и снял ушанку.　

Он остолбенел, смотрю, с ним делается чуть не припадок, губы что-то лепечут, голова трясется. Он меня вчера так и не узнал.　

— Bubi. Das sind Sie, Bubi…　

— Да! Это я, тот самый Буби! Запомни, субчик! Если выживешь, передай своим маме и папе, чтобы они каждый день ходили в церковь и ставили свечку за милую душу их старого соседа Буби, если я к ним сам не доберусь. Скажешь им, что, не будь я сегодня твоим сопровождающим, так вон там, внизу, под оврагом, ты бы сейчас растянулся со своими товарищами на долгий ночлег «при попытке к бегству» и имел бы хороший шанс передать лично привет своей бабушке. Учти, у нас не берут в плен, мы сами чуть ли не в окружении. Я знаю, что вы там творите в оккупации, как убиваете всех наших без разбора — от мала до велика. Мне бы сейчас самый раз рассчитаться и уложить всех вас троих за мою мать, отца и сестру. Ты ведь их хорошо помнишь, Арнольд? Помнишь? Скажи!　

Он стоял бледный, безжизненный, как провинившийся школяр.　

— Но я хочу, Арнольд, спросить тебя только об одном перед тем, как сдам вас часовым в лагерь. Скажи мне, но только честно, а вот окажись я у тебя в плену, ты бы тоже меня так спасал? А? — и я впился в него взглядом в ожидании ответа.　

— Почему ты молчишь? Мы же с тобой ходили в одну школу, учили одни и те же предметы, вместе справляли праздники. Что же с вами Гитлер сделал, отчего вы стали у нацистов, как послушные скоты? Почему ты молчишь?

— Понимаешь, Буби, — наконец произнес он после долгой паузы, со страхом поглядывая на конвоиров, — ты же сам знаешь, как немцы относятся к евреям. Что бы я мог тогда сделать? Нас обоих бы расстреляли… Ты же знаешь, я всегда уважал тебя…　

— Ладно, я все понял, что с тебя взять. Ты мелкая шкура, хоть вон какой вымахал — прямо Зигфрид! Иди, но запомни: выживешь — молись день и ночь, что повстречался тебе в России под Старой Руссой, у озера Ильмень, твой старый сосед Буби…　

Буби Цейтлин и Давид Зильберман Хулон. Израиль, 1989 г.

* * *

Где-то в конце 50-х годов я случайно узнал, что Арнольд Рейншюссель пережил советский лагерь и обосновался в Западной Германии, в Мюнхене. Он стал пацифистом и примкнул к крайне левому движению сторонников за бескомпромиссный мир и разоружение. Его имя тогда промелькнуло в печати в связи с беспорядками, вызванными демонстрациями против американских баз в Германии.　

Записано со слов Буби (Шмуэля) Цейтлина,

Рига, 1968 год

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Много лет назад я собрал в Риге воспоминания очевидцев Катастрофы, документальные факты, на основе которых написана эта книга. И все эти годы рукописи-тетради следовали со мной по путям Исхода из России.　

В 1986 году руководство Нью-Йоркского еврейского общества выходцев из Латвии ("Jewish Survivors of Latvia") обратилось к своим членам с просьбой